Будденброки. Упадок одной семьи - Манн Томас

– У него прекрасный, высокий лоб, – заметила Герда, расчёсывая волосы пред зеркалом в свете двух свечей.

– О да! – поспешно подхватила Армгард.

– И завела ты о нём речь лишь затем, чтобы это услышать, Армгард, потому ты всё время смотришь на него своими голубыми очами так, точно…

– Ты его любишь? – осведомилась Тони. – Герда, у меня шнурок на башмаке никак не поддаётся, будь добра… вот так! Ну что, Армгард, любишь? Так выходи за него: это блестящая партия, он со временем станет профессором в гимназии.

– Боже, какие вы несносные. Ничуть я его не люблю. Я уж верно не пойду за учителя, а выйду за помещика…

– За дворянина? – Тони опустила чулок, который держала в руке, и задумчиво всмотрелась в лицо подруги.

– Не ведаю ещё; но имение у него должно быть преогромное… Ах, как я тому рада, девочки! Буду вставать в пять поутру и заправлять хозяйством… – Она натянула одеяло и мечтательно уставилась в потолок.

– В её умственном взоре выстроились пятьсот коров, – изрекла Герда, разглядывая подругу в зеркале.

Тони ещё не была готова ко сну; она заранее склонила голову на подушку, сцепила руки под затылком и тоже вдумчиво созерцала потолок.

– Я, разумеется, выйду замуж за купца, – объявила она. – У него должно быть великое множество денег, чтобы мы могли обставиться по-благородному; я обязана этим своей семье и Фирме, – прибавила она с полной серьёзностью. – Вот увидите, я так и сделаю.

Герда завершила свою ночную причёску и чистила зубы, пользуясь ручным зеркальцем.

– А я, по всей вероятности, вовсе не выйду замуж, – проговорила она несколько затруднённо из-за мятного порошка. – Не постигаю, к чему это. Вовсе не желаю. Вернусь в Амстердам, буду играть дуэты с папой, а после поселюсь у замужней сестры…

– Какая жалость! – живо воскликнула Тони. – Нет, Герда, какая жалость! Тебе надлежит выйти замуж здесь и навсегда остаться подле нас… Послушай: тебе бы, к примеру, выйти за одного из моих братьев…

– За того, с огромным носом? – осведомилась Герда и зевнула с изящным и ленивым вздохом, прикрыв рот зеркальцем.

– Или за другого – всё едино… Боже, как бы вы устроились! Это должен был бы сделать Якобс, обойщик Якобс с Рыбной улицы: у него благородный вкус. Я бы ежедневно жаловала к вам в гости…

Но тут донёсся голос мадемуазель Попине: – Ah! voyons, mesdames! В постель, s’il vous plaît! Сегодня вечером вы уже не успеете повыходить замуж!

Воскресенья и вакации Тони проводила на Менгштрассе или у дедушки с бабушкой. Какое ликование, если в Пасхальное воскресенье выдавалась ясная погода и можно было искать яйца и марципановых зайцев в необозримом саду Крёгеров! А летние каникулы у моря – когда жили в Курхаусе, ели за table d’hôte, купались и совершали прогулки на осликах! В иные же годы, если консул вёл дела успешно, предпринимались и более дальние вояжи.

Но превыше всего – Рождество: с тремя ёлками и тремя «вручениями» – дома, у дедушки с бабушкой и у Сеземи, где в тот вечер «епископ» лился рекой… И всё же прекраснее всего было Рождество дома: консул настаивал на том, чтобы святое празднество Рождества Христова справлялось с благоговением, блеском и истинным чувством.

Когда в глубокой торжественности собирались в «пейзажной», а слуги и всякие убогие старики, которым консул пожимал багровые от холода руки, теснились в колонной галерее, – там, снаружи, раздавалось четырёхголосное пение мальчиков из хора Марийской церкви, и сердце замирало от восторга.

Потом, когда уже сквозь щели высоких белых дверей проникал аромат хвои, консульша медленно читала из старой семейной Библии рождественскую главу; и едва снаружи смолкал очередной хор, заводили «O Tannebaum», и торжественной процессией шествовали через галерею в зал – тот самый широкий зал с богами на обоях, – где ёлка, убранная белоснежными лилиями, сияла и благоухала до самого потолка, а стол с дарами тянулся от окон до самых дверей. А на улице по мёрзлому снегу играли итальянские шарманщики, и с рынка доносился гомон рождественской ярмарки. Помимо малютки Клары, все прочие дети допускались к позднему ужину, где подавали карпа и фаршированную индейку в поистине неисчислимых количествах…

Должно упомянуть, что в те поры Тони Будденброк дважды гостила в мекленбургских имениях. Несколько летних недель она провела у подруги Армгард в поместье господина фон Шиллинга – визави Травемюнде, по ту сторону залива. А в другой раз отправилась туда с кузиной Тильдой – туда, где управлял Бернхард Будденброк. Именьице звалось «Унгнаде» и не приносило ни гроша прибыли; но для каникул место было вовсе недурное.

Так миновали годы, и в целом то была счастливая юность, коей наслаждалась Тони.

Часть третья

Глава первая

Вскоре после пяти часов одного июньского дня всё семейство собралось в саду – перед «порталом», где только что отпили кофе. Внутри, в выбеленной зале садового домика с высоким настенным зеркалом, на стекле которого были выписаны порхающие птицы, и с двумя лакированными створками в глубине (которые, если приглядеться, вовсе не были дверями и имели лишь нарисованные ручки), – там было слишком душно и знойно; посему лёгкую мебель из сучковатого морёного дерева вынесли наружу.

Полукругом вокруг стола, на котором ещё поблёскивал использованный сервиз, сидели консул, его супруга, Тони, Том и Клотильда; Кристиан же, чуть поодаль, с лицом мученика «прорабатывал» вторую катилинарию Цицерона. Консул был всецело занят сигарой и «Ведомостями».

Консульша, отложив шёлковую вышивку, с улыбкой глядела на малютку Клару, которая вместе с Идой Юнгман искала в траве фиалки – они и впрямь изредка там попадались. Тони, подперев голову обеими руками, была погружена в «Серапионовых братьев» Гофмана, а Том осторожно щекотал её сзади травинкой – чего она, из чувства достоинства, решительно «не замечала». И Клотильда – худосочная, старомодно-сухая в своём пестром ситцевом платье – читала назидательный рассказ под заголовком: «Слепая, глухая, немая, и всё же блаженная»; время от времени она сгребала со скатерти крошки бисквита, собирала их в кучку, а затем всеми пятью пальцами бережно отправляла в рот.

Небо, в котором неподвижно замерли две-три белоснежные тучки, медленно бледнело. Городской сад лежал чистый и пёстрый в лучах предзакатного солнца; от грядок, окаймлённых резедой, порой доносились волны сладковатого аромата.

– Ну, Том, – весело промолвил консул, вынимая сигару изо рта, – сделка по ржи с фирмой «Ван Хенкдом и К°», о которой я тебе поминал, улажена.

– По чём он даёт? – с живым интересом осведомился Томас, перестав донимать сестру.

– Шестьдесят талеров за тысячу кило… недурно, а?

– Превосходно! – Том знал цену выгодной сделке.

– Тони, твоя поза совсем не comme il faut, – заметила консульша; и Тони, не отрывая взора от книги, убрала со стола один локоть.

– Пустяки, – вставил Том. – Пусть сидит как ей угодно: она всё равно останется Тони Будденброк. Тильда и она – бесспорно, самые красивые в нашем роду.

Клотильда была поражена до глубины души. – Господи! Том – ? – протянула она, и непостижимо было, как долго она умела растягивать эти краткие слоги. Тони промолчала: Том был сильнее – тут уж ничего не поделаешь; он всё равно нашёл бы, что возразить, и смех был бы на его стороне. Она лишь резко втянула воздух раздувшимися ноздрями и пожала плечами.

Но когда консульша заговорила о предстоящем бале у консула Хунеуса и обронила слово о новых лакированных туфлях, Тони убрала со стола и второй локоть и мгновенно оживилась.

– Вы всё говорите и говорите! – жалобно возопил Кристиан. – А ведь это ужасно трудно! Хотел бы и я поскорее стать купцом!..

– Да уж, ты каждый день мечтаешь стать кем-то иным, – поддел его Том.

Тут через двор прошествовал Антон: он нёс на чайном подносе визитную карточку, и все воззрились на него с ожиданием.

– «Грюнлих, агент», – прочитал консул. – Из Гамбурга. Весьма приятный, рекомендованный мне человек, сын пастора. Я веду с ним дела. Там есть одна сделка… Скажи господину, Антон – ты не против, Бетси? – пусть пожалует сюда…