Будденброки. Упадок одной семьи - Манн Томас

Ничего дурного не было в том, что Тони, разгуливая по городу, знала всех и каждого и болтала со всеми встречными; консул даже поощрял это, усматривая в том не спесь, а общительность и любовь к ближнему. Вместе с Томасом она карабкалась по складам у Траве меж грудами овса и пшеницы; болтала с рабочими и писцами в тёмных конторках; даже помогала снаружи подтягивать мешки. Она знала мясников, шествовавших по Брайте-штрассе в белых фартуках; знала молочниц, входивших в город с жестяными бидонами, и порой позволяла им подвезти себя; знала седобородых мастеров в крошечных лавках золотых дел под аркадами рынка; знала торговок рыбой и овощами, равно как и носильщиков, жевавших табак на углах… Всё это было полбеды!

Но бледный, безбородый человек неопределённых лет, имевший обыкновение по утрам прогуливаться по Брайте-штрассе с кроткой улыбкой, отнюдь не был виноват в том, что при каждом внезапном звуке – скажем, «Ха!» или «Хо!» – был принужден плясать на одной ножке; и всё же Тони заставляла его пускаться в пляс, едва он попадался ей на глаза. И не подобало беспрестанно донимать криками «Ширммадам!» или «Шампиньон!» крошечную женщину с огромной головой, имевшую привычку в любую погоду держать над собой дырявый зонт. И уж совсем предосудительно было являться с подружками к домику старой «кукольной Лизы», торговавшей шерстяными куклами в проулке у Иоганнисштрассе. Старуха и впрямь имела удивительно красные глаза – и дети изо всех сил звонили ей в колокольчик, а когда та выходила, с притворной учтивостью осведомлялись, не здесь ли проживают господин и мадам Плевательница, после чего с визгом пускались наутёк…

Всё это вытворяла Тони Будденброк – и, казалось, с совершенно чистой совестью. Если же кто-то из замученных ею грозил ей в ответ, надлежало видеть, как она отступала на шаг, вскидывала хорошенькую головку с надутой губкой и произносила наполовину возмущенное, наполовину насмешливое: «Па!» – словно говоря: «Только посмей меня тронуть! Я – дочь консула Будденброка, если ты, часом, забыл…»

По городу она шествовала точно маленькая королева, оставляющая за собой право быть милостивой или жестокой – единственно по своему вкусу и настроению.

Глава третья

Однако если в подобном деле «назначались» Кристиан Будденброк, его кузен Юрген Крёгер или их закадычный приятель Андреас Гизеке, сын городского бранддиректора, то вместо того, чтобы послушно разыгрывать тоненькое эхо, они с грохотом обрушивали по лестнице угольный ящик – и тогда пополудни, ровно в четыре часа, им надлежало «отбывать наказание» на квартире у господина Штенгеля. Впрочем, сидеть там было довольно уютно. Господин Штенгель к тому времени успевал позабыть о всякой строгости и велел своей экономке подать ученикам Будденброку, Крёгеру и Гизеке по чашечке кофе – после чего с миром отпускал юных господ восвояси…

Вообще, сии превосходные учёные мужи, правившие в сводчатых покоях старой школы – бывшем монастыре – под благожелательной дланью гуманного, вечно благоухающего табаком директора, были людьми безобидными и добродушными; они пребывали в убеждении, что наука и весёлость отнюдь не противоречат друг другу, и старались трудиться в атмосфере благоволения и довольства. В средних классах латынь преподавал бывший проповедник, некий пастор Хирте – рослый господин с рыжевато-каштановыми бакенбардами и живыми глазами. Жизненное счастье его, казалось, заключалось в том, что фамилия его чудесным образом созвучна сану – Хирте, пастух, – и он не уставал просить учеников перевести ему слово pastor.

Любимой его присказкой было: «До беспредельности ограничен!» – и так и осталось неясным, осознавал ли он всю соль этой шутки. Если же он желал окончательно ошеломить класс, он прибегал к особому искусству: втягивал губы внутрь рта, а затем с такой силой выталкивал их наружу, что раздавался хлопок, точно вылетала пробка из бутылки шампанского. Он обожал мерить класс длинными шагами, с невероятным жаром расписывая отдельным ученикам всё их грядущее поприще – имея при том явную цель подстегнуть их фантазию. Но затем он внезапно становился серьёзен и приступал к делу: заставлял отвечать заученные стихи о правилах genus (он именовал их «правилами наслаждения») и о всяческих грамматических трудностях, которые он сам же и зарифмовал с незаурядной ловкостью. Пастор Хирте декламировал эти вирши с невыразимо торжествующим, победным упоением ритмом и рифмой…

Юность Тома и Кристиана… о ней нечего сообщить примечательного. В те дни над домом Будденброков сияло солнце, и в конторах дела шли как нельзя лучше. И лишь изредка налетала гроза – маленькое злоключение, подобное сему:

Портной Штут с Глокенгиссер-штрассе, чья супруга скупала поношенное платье и потому имела доступ в «первые круги», – господин Штут, чей объемистый живот, обтянутый шерстяной рубахой, диковинной округлостью нависал над панталонами… – сей господин Штут сшил юным господам Будденброкам два костюма, стоивших в общей сложности семьдесят курантных марок; однако по настоятельной просьбе обоих он согласился «по-приятельски» приписать к счёту еще десятку и выдать им разницу наличными. Дельце было пустяковое… не слишком чистое, пожалуй, но вовсе не из ряда вон выходящее. Беда же заключалась в том, что по воле некой злой судьбы обман раскрылся, и господин Штут – в чёрном сюртуке поверх неизменной шерстяной рубахи – принужден был явиться в личный кабинет консула, где Том и Кристиан в его присутствии подверглись суровому допросу.

Господин Штут, широко расставив ноги, но смиренно склонив голову набок, произнёс велеречивую речь. Смысл её сводился к тому, что он, мол, человек маленький и нуждою притеснённый, а бедняку, дескать, не след идти наперекор «господам»… и что он охотно сотворил бы для молодых господ Будденброков всё на свете, ибо в их благородном доме всегда привечали подобных ему; и если уж «вышло нехорошо», то он, само собой, «не виноватый», поелику на сей шаг его толкнули сами молодые господа… и так далее.

Консул слушал, не удостаивая Штута взглядом; он был бледен. Том стоял неподвижно, опустив веки; Кристиан же то и дело менялся в лице, то бледнея, то краснея, судорожно сглатывал и едва заметно поводил плечом, точно его щекотали. Старый Иоганн Будденброк, сидевший поодаль, стучал тростью о пол и в негодовании бормотал что-то на смеси французского и нижненемецкого. Консульша, взволнованная, но сохраняющая достоинство, замерла у двери подле мамзель Юнгман, державшей Клару за руку. В конце концов господин Штут был выставлен вон, мальчикам было объявлено суровое порицание – и это незначительное происшествие надолго омрачило домашнюю атмосферу: ведь речь шла не о деньгах и не о портном, а о чести, о приличии и о том, «что скажут люди».

Но случалась и иная «гроза» – совсем детская, едва ли не комичная:

– Я более никогда в жизни не стану есть персики, – заявляет Кристиан.

– Полно, Кристиан… что за нелепица… что с тобой сталось? – Представьте только, если бы я по оплошности… проглотил эту огромную косточку, и она застряла бы у меня в горле… и я не мог бы вздохнуть… и вскочил бы, и стал страшно задыхаться, а вы все тоже повскакивали бы со своих мест!.. – И внезапно он издаёт краткое, стонущее «Ох!», полное невыразимого ужаса, беспокойно приподнимается на стуле и порывается в сторону, точно намереваясь бежать.

Консульша и мамзель Юнгман и впрямь вскакивают.

– Господи милостивый… Кристиан, неужто ты проглотил её?! – Потому как вид у него в этот миг такой, будто несчастье действительно произошло.

– Нет, нет, – отзывается Кристиан, постепенно приходя в себя, – но представьте, если бы я её проглотил!

Консул, который тоже успел побледнеть от испуга, принимается отчитывать сына; а дедушка в негодовании стучит по столу и запрещает подобные шутовские выходки… А Кристиан и впрямь довольно долгое время к персикам не прикасается.

Глава четвёртая

Не одна лишь старческая немощь – спустя примерно шесть лет после того, как семья обосновалась в доме на Менгштрассе, – в холодный январский день окончательно уложила старую мадам Антуанетту Будденброк на её высокое ложе под балдахином в спальне на антресолях. До последних дней старушка была крепка, неизменно являя миру свои густые белые локоны у висков с неуклонным и прямым достоинством; вместе с супругом и детьми она посещала важнейшие званые обеды в городе, а когда Будденброки принимали гостей у себя, ни в чём не уступала в светском представительстве своей элегантной невестке.