— Мира, ящик оставь! Возьми сумку с настоями и уходи через заднюю!
Но та уже сама будто проснулась. Схватила не ящик, а кожаную суму с перевязочным полотном, спиртом, ножницами и коробкой порошков.
Хорошо.
Умница.
Они выскочили через узкий проход к заднему двору, где дыма было меньше. Рейнар перехватил ребёнка у Алины на ходу и тут же сунул его на руки какой-то женщине, даже не проверяя, кто именно. Просто зная, что сейчас его дело — не нянчить, а ломать беду.
— Сколько ещё внутри? — коротко спросил он.
— Марушка искала третьего! И смотри за крышей, там масло, — выдохнула Алина.
Он кивнул один раз — и исчез в дыму раньше, чем она успела сказать “не надо”.
Сердце шарахнулось в рёбра.
Проклятье.
Идиот.
Безумный, страшный идиот.
— Миледи! — к ней уже бежал Лайм с ведром. — Кто-то поджёг с двух сторон! И на ставнях масло!
— Вижу! Не стой! Лестницу подай к окну! — Алина рванулась к бочке. — И всех детей за дом! Не у ворот, за дом, там искры меньше несёт!
Она сама встала в цепь.
Ведро. Бочка. Ведро. Бросок. Обратно.
Мокрое платье липло к ногам. Волосы выбились, лицо жгло от жара. Дым выедал глаза. Но тело уже работало отдельно от мыслей, как когда-то в приёмном, когда пожар — не образно, а вполне буквально — идёт по коридору, а ты считаешь не страх, а количество ходячих и лежачих.
— Полотно на окна! — крикнула она. — Не давайте пламени сосать воздух!
— Уже! — рявкнула Дара, сама таща мокрый холст.
Изнутри вынесли ещё одного ребёнка — девочку, всю в саже, но живую. Потом Марушку, которая кашляла так, будто лёгкие решили выйти наружу, но всё равно ругалась и пыталась вернуться обратно за “мешком с льняными тряпками, чтоб вас всех черти взяли”.
Потом из боковой двери вышел Рейнар.
Не вышел — выломился из дыма вместе с перевёрнутым столом на плече и двумя тяжёлыми ящиками, которые каким-то чудом удерживал одной рукой.
На секунду Алина просто уставилась.
Потому что это было уже не про силу мужчины.
Почти про чудовище.
Жар шёл от него волнами. Не образно. По-настоящему. Будто дракон под кожей был сейчас на полшага ближе, чем должен.
Он швырнул ящики в снег.
— Это записи? — отрывисто спросил он.
Мира, задыхаясь, кивнула.
Вот так.
Он заметил даже это.
Он всегда всё замечал.
Крыша часовни застонала.
По-настоящему.
Дерево, обуглившееся изнутри, жалобно, страшно затрещало над самой аптеκой.
— Все назад! — крикнул Рейнар.
Но сама Алина уже увидела другое.
В левом окне.
За дымом.
Что-то белое.
Не занавеску — человека.
— Там кто-то есть! — выкрикнула она.
— Нет! — одновременно рявкнули Дара и Мира.
Но было поздно.
Она уже узнала силуэт.
Не ребёнок.
Женщина.
Тонкая, светлая, слишком прямая даже в дыму.
Селина.
Проклятье.
Что она делала в аптеке?
Думать было некогда.
Алина рванулась к окну, но чья-то рука вцепилась ей в плечо так сильно, что искры будто посыпались уже не с крыши — из позвоночника.
Рейнар.
— Нет.
— Там Селина!
Он сам посмотрел.
Увидел.
И выражение его лица изменилось так резко, что у Алины на секунду внутри всё упало.
Не от нежности.
От ужаса выбора, который он сейчас сделал ещё до движения.
Он отпустил её — только чтобы самому шагнуть в огонь.
— Нет! — выкрикнула она уже ему в спину.
Поздно.
Он разбил ставню плечом, влетел в дым и исчез.
Мир сузился до треска пламени.
До жара.
До секунды, которая длилась слишком долго.
Крыша над пристройкой просела ещё ниже.
— Упадёт! — заорал Лайм.
Алина даже не поняла, как сорвалась вперёд снова. Не в огонь. К окну, под стену, туда, где уже сыпались искры.
Мира вцепилась ей в рукав:
— Миледи!
— Назад! — рявкнула Алина так, что сама не узнала свой голос.
И именно в этот миг окно взорвалось наружу.
Не стеклом — жаром, дымом, пламенем и двумя телами.
Рейнар вывалился первым, прикрывая собой Селину. Они оба рухнули в снег с такой силой, что Алина на секунду решила — всё.
Но он уже поднимался.
Кашляя. С копотью на лице. С обожжённой правой манжетой. Селина, полубез сознания, цеплялась за его плечо и задыхалась, но была жива.
И вот тут, к собственному стыду и ярости, Алина ощутила первое, что ударило под рёбра.
Не облегчение.
Ревность.
Дикая, нелепая, мгновенная.
Потому что он вынес её так же, как когда-то девчонку с пристани. Так же, как вынес бы любого, кому не дал бы умереть у себя на глазах.
Умом она это знала.
Тело — нет.
Проклятье.
Она тут же возненавидела себя за это чувство.
И пошла прямо к ним.
— Отдай её сюда, — резко сказала Алина, опускаясь на колени рядом.
Селина открыла глаза. Узнала её. На миг в этом взгляде мелькнуло не достоинство.
Стыд.
И страх.
Очень хорошо.
— Что вы там делали? — тихо спросила Алина, уже проверяя ей зрачки и дыхание.
Селина кашлянула гарью. Слёзы текли по закопчённому лицу.
— Я… пришла… за письмом…
— В мою аптеку? — Алина даже не пыталась скрыть холод.
Женщина отвела взгляд.
Вот и ответ.
Письмо. Или бумаги. Или что-то, что не должно было пережить пожар.
— Дышите, — коротко сказала Алина. — И если решите умереть красиво, делайте это не сейчас. У меня нет на вас времени.
Рейнар, стоявший рядом, опёрся ладонью о стену.
И вот теперь она увидела по-настоящему: он ранен не только прежним плечом. На запястье — свежий ожог. На шее — копоть и содранная кожа. Дыхание слишком тяжёлое.
— Сядьте, — отрывисто бросила она ему.
— Потом.
— Сейчас.
Он посмотрел на неё тем самым взглядом, которым обычно приказывал полкам.
Алина не отвела глаз.
— Сейчас, — повторила она. — Или я оглушу вас ведром и посажу силой.
Лайм рядом поперхнулся дымом, пытаясь не засмеяться.
Дара, вся чёрная от сажи, зло ухмыльнулась:
— Сделай, миледи. Я подержу.
Рейнар медленно опустился на перевёрнутый ящик.
Вот так.
И эта маленькая, невозможная победа сейчас значила больше, чем должна была.
Потому что мир горел.
Потому что враг действительно пошёл ва-банк.
И потому что всё, что она успела построить, только что пытались вырвать не бумагами, не сплетней, а огнём.
К полуночи аптеку всё-таки отстояли.
Не целиком.
Пристройка выгорела почти полностью. Половина кровли у часовни рухнула. Часть запасов — в пепел. Пять коробок перевязочного полотна, сушёная мята, масло, половина книг по учёту лекарств, три ящика склянок — всё ушло.
Но главный зал уцелел.
Стол.
Часть записей.
Люди.
Дети.
Нора.
Аста.
И это уже было чудом.
Во дворе пахло гарью, мокрым деревом, лекарствами и ознобом после беды. Люди говорили тише. Ходили быстрее. Смотрели на Алину уже не просто как на хозяйку.
Как на точку, от которой сейчас будет зависеть, развалится всё обратно в страх — или нет.
Она стояла посреди чёрного, дымящегося двора, с мокрыми волосами, обожжёнными рукавами, чужой копотью на лице и вдруг очень ясно поняла: вот оно.
Не милый бытовой подвиг.
Не красивое преодоление.
Настоящая война.
И если раньше её хотели убрать, то теперь уже готовы были жечь всё, лишь бы вместе с этим сгорела она.
Рейнар подошёл молча.
Лицо у него было таким, что никто бы не решился заговорить первым.
Ни Лайм.
Ни Тарр, вернувшийся уже под утро с вестью, что баржу упустили в камышах, но нашли след крови и женский платок.
Ни даже Дара.
Только Алина.
Потому что устала настолько, что страх уже не помещался.
— Теперь верите? — тихо спросила она.
Он смотрел на чёрные балки аптеки.
— Во что именно?
— Что это уже не покушение на одну женщину. Это удар по всему, что я здесь строю.
