Но если я ожидала, что на лице отца появятся хоть какие‑то следы раскаяния, то я серьезно ошибалась.
‑ Эксперимент, – важным голосом заявил он. – Я провел невероятно сложный опыт, к которому готовился несколько месяцев подряд. Пожалуй, он все‑таки вышел провальным, но даже такой результат вселяет в меня надежду однажды разобраться… Впрочем, ты все равно не поймешь, Лири!
‑ Не пойму, – согласилась я, разглядывая его лицо.
И когда он только успел стать… настолько эгоистом?!
‑ Лабораторию я защитил, себя тоже, но не ожидал, что ударная волна вырвется из‑за магического барьера и уйдет вовне, – признался отец.
‑ Она вырвалась и ушла, папа, – сообщила я, дожидаясь, что будет дальше.
‑ Пожалуй, твоя комната довольно сильно пострадала, – поморщившись, признался отец. – Она получила самый сильный удар, а потом я все же сумел вывести импульс на улицу.
‑ Угу, сумел.
‑ Но ты бы прибралась там, Лири! И еще на кухне, – заявил отец. – Я не могу обедать и ужинать, когда вокруг так много стекла.
‑ Правда? – картинно удивилась я. – На твоем месте я бы не стала так переживать. Дроганы уже вызвали жандармов, так что кормить нас с тобой станут в городской тюрьме. Думаю, в казенную еду стекло не подсыпают, так что…
Словно в подтверждение моим словам снаружи раздались громкие голоса – подозреваю, прибыли представители властей, – и отец, побледнев, заявил, что ему надо срочно возвращаться в лабораторию.
Ему нужно немедленно записать результаты эксперимента, чтобы ничего не забыть. Он стоит на краю прорыва, и осталось буквально совсем немного… Самая малость – и законы мироздания будут перед ним как на блюдечке…
‑ То есть ты оставишь меня наедине с жандармерией? – спросила я, хотя уже знала, что оставит.
Наедине с Хаосом он оставлял меня за милую душу, чем жандармы и городская тюрьма хуже?
‑ Ты справишься, – уверенно заявил он, – тогда как я не могу отвлекаться на такие мелочи. Я уже совсем близко, Лири!.. Скоро будет тот самый прорыв, – после чего спешно ретировался, а я уселась на шатающийся стул.
Ну, перед этим удостоверилась, что в мой зад не вопьются осколки от кухонного окна, после чего на миг прикрыла глаза.
Ну что же, из моих подруг одна лишь Вендис знала, что сегодня я собираюсь отправиться на улицу Ветров. Более того, она сама спросила, во сколько я думаю туда идти, и я даже сообщила ей примерное время.
Еще был Диего, но я не собиралась брать его в расчет, потому что к первым двум случаям он оказался непричастен.
То есть моя подруга и соседка по комнате… Вендис Морвейн, которая, по ее словам, иногда видела происходящее в Хаосе глазами одного из их приспешников…
Причем не самого последнего в их иерархии.
Выходит… Неужели она добровольно сообщала Хаосу обо всем, что происходит в академии и со мной? Или же ее заставляли это делать? Или же Вендис понятия не имеет, что стала пешкой в чужой игре?
В этом мне и предстояло разобраться. Но сперва не помешало бы пообщаться с жандармами – а это были они, стояли снаружи рядом с трупом Мелис, среди осколков стекла и разбросанных частей дронно и звали хозяев дома номер 12.
То есть меня.
Да, надо было выйти к ним и все объяснить, но при этом не угодить в тюрьму до выяснения всех обстоятельств. Даже несмотря на то, что в казенную еду вряд ли подсыпают стекло.
Что я и сделала.
Но отвязаться так быстро от жандармов не удалось, потому что подтянулись еще и патрульные наряды, которые как раз проходили мимо. Затем из управления явились двое следователей, курировавших «дело Астеров», – так мне сказали.
Пришли еще и маляры. Долго качали головами, глядя на то, что стало с их лесами и моим фасадом, заявляя, что мне это дорого обойдется. Нет, не угрожали, а констатировали факт.
Ну и повозка коронера тоже прикатила, куда без нее.
Я думала, что посреди всего этого безобразия с нотками официоза будет бегать старший Дроган, рвать на голове волосы и вопить, что все Астеры – исчадия ада и нас нужно как можно скорее посадить в тюрьму, после чего потерять ключи от камеры уже навсегда.
Но, к моему удивлению, тот вел себя тише воды ниже травы. Дал показания – но какие‑то отрывистые, заявив, что он ничего не видел и ничего не знает, после чего спрятался в недрах своего особняка.
И я подумала с уважением: надо же было его так запугать!..
Появился и Лекс – наверное, у него как раз закончились занятия. В белой с золотом форме Академии Светлых Сил он смотрелся на загляденье хорошо, можно сказать, что даже блистательно.
Осмотрел улицу, мой дом, выбитые окна особняка Дроганов, затем нахмурился и покачал головой, глядя на то, как следователи складывали в кучу разбитые на куски части дронно, а помощники коронера грузили завернутое в дерюгу тело Мелис в свою повозку.
А среди всего этого бродили маляры, жалуясь на жизнь, искореженные ведра и поломанные кисти.
‑ Вот до чего доводит Темная Академия! – подойдя ко мне, негромко произнес Лекс. – Я ведь тебе говорил!.. Предупреждал тебя, Лири!
Но ему повезло, что не договорил и со своими неприличными предложениями ко мне тоже приставать не стал. Вместо этого поглядел в мое лицо, после чего сделал совершенно правильный вывод и ретировался.
Светлый мотылек в моем лице жаждал крови за все то, что мне довелось пережить, и кровь Лекса Дрогана вполне бы подошла.
Но тот вовремя сбежал и закрылся в особняке, а меня после утомительного допроса, в котором я заявила, что механические пауки взорвались сами – поди еще пойми, что это за штуки Хаоса!.. В общем, меня наконец‑таки отпустили, добавив, что они теперь понимают, насколько важен мой отец и его исследования, раз уж Хаос в очередной раз пытался ворваться в дом на улице Ветров, 12.
И это еще хорошо, что у наших врагов ничего не получилось, а их механические штуки взорвались сами…
Затем мне пообещали круглосуточную охрану, но я куда больше верила в двух трущихся неподалеку типов от Джо, чем в то, что под нашими окнами будут неотрывно дежурить жандармы.
С этими мыслями я вошла в дом, решив навести там порядок. Начала с кухни, но тут подъехали стекольщики, присланные Джо. С деловитым видом они вставили разбитые окна, после чего с таким же видом уехали, не взяв с меня оплату.
Закончив с кухней, я осмотрела свою комнату, которая, по словам отца, «пострадала сильнее всего», и решила, что отец склонен к преуменьшению. Потому что от моего жилища не осталось буквально ни‑че‑го!
Вся мебель была в труху, валялась вперемешку с моими любимыми книгами, одеждой и разломанной старой шкатулкой, в которой я хранила воспоминания о маме – пару ее дешевеньких украшений и несколько записок. И даже от пледа, на котором спал Банди в первый день, когда решил у меня завестись, ничего не осталось.
Едва не плача… Кстати, а почему бы мне не поплакать?
В общем, глотая слезы, я сползла по стеночке на пол, затем открыла сумку и вытащила из нее дневник. Заодно и самопишущее перо, подаренное мне Диего.
«Ну что же, взрыв я пережила, – написала я самой себе, чувствуя, как подрагивают руки. – И отец тоже, и даже маляры не пострадали.
Нет, не ругай меня за маляров и не спрашивай, откуда они взялись. Знай, я сделала все, что было в моих силах, чтобы будущее не изменилось.
Позволила всему взорваться».
Всхлипнув, я остановилась и посмотрела на перо. Если бы мне не было так тяжко на душе, то я бы возрадовалась – насколько легко и фантастически удобно оказалось им писать! Спасибо Диего Веласкесу за чудесный подарок!
«Но от моей комнаты ничего не осталось, – наконец продолжила я. – А отец в свойственной ему эгоистичной манере вместо того, чтобы извиниться и помочь с уборкой, заявил, что ему не нравятся крошки из стекла в еде.
Поставил на поднос ужин, ушел наверх и снова закрылся в лаборатории. Хотя мне больше всего на свете хотелось отнять у него этот поднос и треснуть им его по голове.
Но я этого не сделала. Кто знает, как бы такое повлияло на будущее? Мало ли, вдруг этот удар стоил бы много тысяч людских жизней…»
