Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Потом с видимым усилием приподнялся на локте и запустил руку во внутренний карман своего потрепанного мундира. Он что-то искал там, а лицо искажалось гримасой боли.

Наконец его длинные пальцы нащупали что-то, и он извлек небольшую, потертую книжечку в темном, когда-то черном кожаном переплете без каких-либо опознавательных знаков или тиснения. Он швырнул ее мне на колени.

— Бери. Учись по этому. Это… базовый учебник. Для таких, как ты. Для пустошей. Там все разжевано для самых тупых.

Я взял книжечку. Переплет был мягким, потертым до бархатистости, страницы — тонкими и шершавыми, как старый пергамент. Сердце забилось в груди, предвкушая, что вот оно — тайное знание.

Раскрыл книжку, надеясь увидеть ряды загадочных, сияющих символов или хотя бы связный, мудрый текст, объясняющий все тайны Духа.

Но вместо этого я уставился на странные, наивные картинки, нарисованные простыми черными линиями. На каждой странице был изображен с трех разных ракурсов схематичный человечек, застывший в неестественной, вычурной позе.

Это были не боевые стойки и не медитативные позы, которым учил Митрий. Это выглядело как… гимнастика. Очень странная, сложная и бессмысленная гимнастика.

Я поднял глаза, недоумевая, чувствуя, как разочарование подступает к горлу.

— Это что?

— Нашел однажды на развале какого-то бродячего торговца, — пробурчал Звездный, его голос был слабым, но в нем все еще слышалось привычное высокомерие. — Показалось занятным дикарским артефактом. Для меня это бесполезный хлам — слишком медленно и примитивно. Но для тебя, бездаря, возможно, сгодится. Ты должен запомнить каждое движение из первой главы. Повторять, пока твое тело не запомнит их лучше, чем твой пустой ум. И только тогда, когда сможешь пройти всю последовательность не задумываясь, на мышечной памяти, ты можешь прийти ко мне снова с вопросами. Не раньше. А до тех пор — приноси еду. Много. И не доставай меня своими тупыми вопросами.

Я снова посмотрел на него, отрывая взгляд от нелепых человечков. Он был бледен как мел, под глазами залегли густые, синеватые тени. Его рука, бросившая мне книжечку, все еще мелко дрожала, лежа на колене.

Он не притворялся. Был на грани истощения. И сейчас, когда первый шок и разочарование прошли, я понял простую вещь. После того как он потратил столько сил на проверку меня, я должен хотя бы попытаться последовать его рекомендации.

— Ладно, — ответил ему коротко, закрывая книжечку с тихим шелестом страниц, — я выучу. Все до одной.

Я сунул ее за пазуху, подальше от посторонних глаз, поднял с пола пустой, липкий изнутри горшочек и, бросив последний взгляд на обессилевшего Звездного, который уже снова закрыл глаза, пополз обратно к выходу.

Дома я не полез сразу в форточку. Сердце все еще колотилось после встречи, а у груди лежал странный, почти оскорбительный подарок. Мне не терпелось его изучить, пока не вернулся рассудок и не заставил выбросить эту ерунду.

Я присел на корточки у дальней грядки с капустой, где тень от сарая падала гуще и скрывала от любопытных глаз, и снова открыл книжечку. Лунного света и моего странного, нового ночного зрения хватало, чтобы разглядеть эти дурацкие, вычурные позы.

Я запомнил первую. Стоя. Одна нога чуть впереди, другая отставлена вбок, руки вытянуты перед собой ладонями вниз, пальцы растопырены, будто упираешься в стекло.

Вторая была сложнее. Нужно было перенести вес на отставленную назад ногу, развернуть корпус против часовой стрелки и поднять согнутую в локте правую руку так, будто отталкиваешься от невидимой стены, левую же — прижать к бедру. Но и в этом, как будто бы, не было ничего невероятного.

Я встал и попробовал принять первую позу. Получилось легко, тело послушалось без сопротивления. Попытался принять вторую — тоже нормально.

Но затем я попробовал плавно перейти от первой позы ко второй. И тут же споткнулся о собственную ногу. Левая ступня не хотела разворачиваться под нужным углом, рука двигалась слишком резко, корпус заваливался вперед.

Это было не просто неудобно. Это ощущалось как глухое внутреннее сопротивление, будто мышцы и сухожилия натянулись как струны и не пускали, отказывались скручиваться так, как мне было нужно. Я грузно шлепнулся на колени в мягкую землю, тяжело дыша.

Поднялся и попробовал снова. Сначала медленно, по отдельности отрабатывая движение отставленной ноги, потом траекторию рук, потом изолированный поворот корпуса.

По отдельности все получалось. Но стоило попытаться собрать все вместе, в единое плавное движение, как тело снова будто спотыкалось изнутри, движение становилось рваным, неуклюжим, и я терял равновесие.

Прошло, наверное, часа два. Я весь взмок от пота, рубаха прилипла к спине, хотя ночь была прохладной. Мышцы ныли от непривычного, изощренного напряжения — совсем не такого, как после дров или копания.

Но в какой-то момент, после очередной неудачи, я сделал этот проклятый переход чуть быстрее, чуть плавнее, и не упал, а лишь качнулся, удержавшись на ногах. Не идеально, но это был уже не срыв, а именно движение, пусть корявое. Первый, едва заметный шаг.

Посмотрел на третью позу в книжечке — глубокое скручивание с наклоном, руки неестественно вывернуты куда-то за спину… Тело протестовало уже при одной мысли об этом. Мышцы пресса и спины подавали робкие, ноющие сигналы.

Голова гудела от концентрации и злости. Я закрыл книжечку, сунул ее за пазуху, к сердцу, и, пошатываясь от усталости, поплелся к темному силуэту дома, чтобы наконец забраться в свою комнату и рухнуть без чувств.

Встал еще затемно, как будто внутри завелась тугая пружина. Первым делом — разбудить «дорогих» брата и сестру. Я толкнул дверь в их комнату.

— Федя, вставай.

Ответом был сонный рык и полено с поленницы у печки. Я качнулся в сторону, и оно пролетело в сантиметре от моего уха, тяжело шлепнувшись об пол.

— Пошел к черту, отродье! Высплюсь — сам встану!

Я оставил его и пошел растапливать печь, резать черствый хлеб на завтрак, ставить чугунок с кашей. Работа шла быстрее обычного — движения были точными, без лишних суетливых движений.

Федя с Фаей явились, когда еда была уже готова. Ели молча, не глядя на меня. Потом вышла тетя Катя, заспанная и сердитая.

— Дров наколоть — две поленницы, не меньше. Три бочки воды из колодца, грядки с морковью прополоть, хлев почистить, навоз вывезти на поле. Потом сходишь к Марусе — поможешь забор чинить, там три пролета покосилось. Быстро! К вечеру все сделать!

Я кивнул. Дрова давались тяжело. Топор врезался в сучковатые поленья, приходилось прикладывать всю силу. Ведра с водой оттягивали руки, спина ныла после каждой ноши.

Прополка растянулась на несколько часов — сорняки цепко сидели в земле. К обеду я только закончил с хлевом — весь в навозе и поту. Руки дрожали от усталости.

Припрятав снова обед для Звездного, я побежал к Марусе. Старухина изгородь требовала серьезного ремонта — столбы сгнили, доски посеклись. Пришлось таскать новые жерди с дальнего конца огорода, вбивать их в твердую землю.

Солнце палило немилосердно. Я закончил поздно, но еще оставалось время, чтобы спрятаться в укромном уголке участка и снова открыть книжечку.

Первые две позы теперь давались легче, тело запомнило их. Но переход к третьей — этому скручиванию — был настоящей пыткой.

Мышцы на спине и ногах горели огнем, отказываясь гнуться нужным образом. Я повторял снова и снова, падал, вставал и пробовал опять. К ужину и отбою мне удалось хоть как-то, с диким напряжением, но перейти из второй позы в начало третьей. Сам наклон получался лишь наполовину.

Ночью я снова пришел в Берлогу. Звездный лежал в той же позе. Я молча поставил еду рядом.

— Не мешай спать, — пробурчал он, не шевелясь.

Оставалось развернуться и уйти. Слов не требовалось.

Вернувшись на участок, снова принялся за тренировку. Что странно, я не чувствовал изнеможения, только жгучую необходимость двигаться дальше.