– Я сказал. Я к Федору Семеновичу, – повторил, не меняя интонации, не отводя взгляда. Настойчиво, но без вызова.
Червин нахмурился, его лицо, только что выражавшее изумление, снова стало жестким, недовольным, каменным. Он, казалось, что‑то взвешивал про себя, глядя на меня, оценивая риск, вероятность последствий. Потом резко встал, отодвинув тяжелое кресло с громким скрипом.
– Хорошо. Пойдем.
Вышел из‑за стола, не взглянув больше на меня, и направился к двери. Я последовал за ним, шагая в такт быстрой, решительной походке. В главном зале трактира теперь было почти пусто. Лишь пара крепких парней у входной двери, явно его людей, кивнула Червину, когда мы проходили.
Он махнул им левой рукой – короткий, отрывистый жест, похоже, означавший «не следовать». Они остались на месте, лишь проводили нас пристальными, настороженными взглядами.
Мы вышли на ночную улицу. Воздух был прохладным, влажным.
Червин шел быстро, уверенно, не оглядываясь. Я держался рядом, молча всматриваясь в темноту по сторонам и пытаясь по памяти сориентироваться, куда меня ведут.
Шли долго, молча. Минули несколько темных спящих кварталов, вышли к более широкой, но такой же безлюдной улице, свернули в переулок, который круто уходил вверх, к окраине района, где начинались бедные дома и огороды.
Постепенно дома стали реже, появились высокие заборы, заросшие бурьяном пустыри с остовами разобранных строений. И наконец впереди, на небольшом холме, показалась высокая, серая каменная стена с массивными чугунными воротами, увенчанная темными, безлиственными силуэтами старых деревьев. Кладбище.
Сердце сжалось в холодный, тяжелый комок. Я уже понимал, к чему все идет. Тяжелое предчувствие легло на душу, вытеснив все остальные мысли.
Червин без слов подошел к почти невидимой в темноте калитке в боковой части стены. Достал из кармана большой старомодный ключ, вставил его в тяжелый, почерневший от времени замок.
Металл скрипнул, щелкнул механизм. Червин толкнул створку плечом, и она со скрипом открылась, пропуская нас внутрь. Мы вошли на территорию.
Дорожки между могилами были узкими, вымощенными неровным скользким булыжником, поросшим мхом. Червин вел меня без колебаний, без карты, будто ходил сюда сотни раз и знал каждый поворот.
Наконец, остановился перед одним из памятников – простым, строгим гранитным обелиском без излишеств, цветов или украшений. На полированной, но уже потускневшей поверхности была высечена четкая, лаконичная надпись:
'Федор Семенович Ясенев
‑\‑ 1043
Помним. Чтим'.
