Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Палов сложился пополам, ухватился обеими руками за бок. По его лицу, багровому от невыносимой боли и унижения, потекли непроизвольные слезы.

Он не упал, но стоял согнувшись, издавая прерывистые, захлебывающиеся звуки, похожие на рыдания. Я отступил на шаг, готовый продолжить, если это потребуется, сохраняя боевую стойку.

– Сдаюсь! – выкрикнул он наконец сквозь стиснутые зубы, и голос его был полон лютой, бессильной злобы, стыда и боли. – Сдаюсь, черт возьми! Все, хватит!

Судья бросился между нами, высоко поднимая мою руку. Я увидел краем глаза, как тот самый мужчина в замшевой куртке, стоявший у выхода, стал смертельно бледным, развернулся и, не глядя на ринг, быстро ушел в темноту коридора.

Финал был следующим. И моим противником в нем будет Старый, у которого, я не сомневался, таких слабостей не будет.

Мы спустились с ринга. Гриша вцепился мне в плечо, его пальцы судорожно сжали мышцы, и я почувствовал, как они мелко дрожат от возбуждения.

– Красавчик! Ты просто красавчик, Сашка! – он шипел прямо в ухо, его глаза блестели, как два черных уголька на круглом лице.

Он оттащил меня в сторону, к нашей временной нише у голой кирпичной стены, где на ящике уже стояла жестяная кружка с водой. Я взял ее, почувствовав шершавость металла под пальцами, и сделал несколько долгих глотков.

– Слушай, – напарник понизил голос до хриплого шепота, оглядываясь на толпу быстро, по‑птичьи, – теперь уже точно – второе место наше. Сто рублей награды. Твердых. И на тотализаторе… – он достал из кармана смятый листок и ткнул в него грязным ногтем, – я уже снял почти триста! Минус вступительный взнос, минус те деньги, что мне пришлось потратить, чтобы нас сюда пустили, но это все равно большой куш!

– Это хорошо, – кивнул я, мысленно уже находясь на ринге в финальном бою.

Гриша при виде моего почти полного равнодушия выдохнул, тоже успокаиваясь.

– Ладно, со вторым местом ясно. А вот с первым… – он кивнул в сторону, где в дальнем углу подвала, в полосе тени от высокой полки, в одиночестве сидел на табурете Старый. – Как думаешь, каковы шансы? Честно.

Я поставил кружку на ящик с глухим стуком, вытер тыльной стороной предплечья рот и подбородок.

– Нулевые, если полагаться на удачу, – ответил тихо, чтобы никто больше не услышал. – Он на пике Вен, у самого порога Сердца. Физически сильнее меня. Опыта – в десятки раз больше. Навыки несравнимы.

– Но ты же как‑то победил Палова?

– У него была слабая правая рука. Считай, мне повезло. Но второй раз так повезти уже не может.

– Значит, шансов нет? – переспросил Гриша.

– Шанс всегда есть, – я пожал плечами. – Это будет очень сложно. Но я не собираюсь ему подыгрывать и не собираюсь сдаваться без боя. Мы уже получили и деньги за второе место, и встречу с Червиным. Все, что сверху, – бонус. И мне нужно знать, на что я способен против такого.

Я посмотрел на Гришу. Он мял в своих корявых, в пятнах краски пальцах потрепанный бумажник, размышляя. Под кожей на его виске пульсировала жилка.

– Ты можешь не ставить на меня, – сказал ему прямо. – Если боишься потерять вложенное. Это разумно. Мы свое уже взяли.

Напарник засопел, как раздраженный барсук, потом шлепнул бумажником по своей мясистой ладони.

– Ага, разумно. И потом всю жизнь вспоминать, как струсил в самый интересный момент, когда парень, которого я нашел, вышел в финал? Нет. – Он решительно тряхнул головой, и несколько капель пота слетели с его висков. – Я верю тебе, Саш. Не знаю, откуда у тебя эта хватка, эта… холодная голова. Но она есть. Я поставлю. Столько, чтобы, даже если проиграешь – а я говорю «если», черт! – мы сегодня не ушли в минус. А если выиграешь… – Его глаза снова загорелись знакомым азартным блеском, который я видел у него после каждой крупной победы. – Тогда мы сорвем настоящий куш!

Он протянул руку. Я посмотрел на его короткие, корявые пальцы, на сломанный ноготь на большом, потом взял его ладонь и крепко, по‑мужски пожал. Его хватка была сильной, потной и честной.

– Спасибо.

– Не за что, – он хмыкнул, но я видел, как уголки глаз сморщились от короткой, смущенной улыбки. – Ты мне уже не раз нервы сберег. И кошелек пополнил. Давай сделаем это.

Мы помолчали. Я начал разминать плечи, делая круговые движения, потом потянул шею из стороны в сторону, чувствуя, как тело постепенно восстанавливается после боя с Паловым.

Усталости почти не было, только приятная тяжесть в мышцах и острая, бодрящая сосредоточенность в голове, которая вытеснила все посторонние мысли.

Я наблюдал за Старым. Он встал с табурета, сделал плавную растяжку: наклонился, положив ладони на пол, потом медленно выпрямил спину.

Его движения были лишены всякой суеты, в них не было ни грамма показухи. Это была спокойная грация зрелого хищника, который экономит силы для одного верного прыжка.

Через полчаса хриплый голос снова прорезал гул толпы:

– Внимание на ринг! Финал нашего турнира! Определим сильнейшего!

Взгляды заметались между мной и Старым, который уже неторопливо, с достоинством подходил к ступенькам у своего угла ринга.

– В левом углу – боец, прошедший через все испытания этого вечера с холодным расчетом и несгибаемой волей! Опыт, ставший оружием! Старый!

Приглушенные, но полные искреннего уважения аплодисменты прокатились по подвалу. Люди хлопали солидно, без лишнего восторга.

– В правом углу – боец, ворвавшийся в наш мир, словно пламя! Молодость, скорость и невероятная хватка! Александр Пламенев – Огонек!

Теперь гул стал громче, в нем послышались выкрики, свист, кто‑то хлопал громко и часто. Кто‑то сзади кричал мое новое прозвище хриплым голосом: «Гори, Огонек! Жги!» Но большая часть толпы все еще хранила молчаливую сдержанность, оценивая.

Я поднялся по деревянным ступенькам, ощущая под ботинками шершавость неструганных досок. Перелез через канаты.

Старый уже стоял в своем углу, прислонившись спиной к канатам, слегка согнув колени. Руки опущены вдоль тела, взгляд направлен прямо на меня, сквозь шум и пространство.

Его глаза в резком свете ламп были бледно‑серыми, в них не было ни злости, ни азарта, ни презрения – только холодная концентрация.

Я дошел до центра ринга, отмеченного потрескавшейся и затертой краской. Он плавно, без суеты, сделал шаг навстречу. Мы оказались на расстоянии вытянутой руки.

Он не улыбнулся. Просто слегка, почти церемонно кивнул. Приветствие закончилось. Больше он не сказал ни слова. Просто ждал.

Судья в черном подошел, пробормотал что‑то скороговоркой о правилах, о честной борьбе. Его слова пролетели мимо моего сознания. Я кивнул, не отводя глаз от Старого. Он сделал то же самое.

Весь мир сузился до этого квадрата, очерченного канатами, до фигуры человека передо мной, до звука собственного дыхания и гула толпы, ставшего фоновым белым шумом, как отдаленный водопад.

Раздался резкий, металлический звон гонга.

Я не двинулся с места сразу. И он не двинулся. Мы стояли в трех метрах друг от друга, изучая, замершие в своих стойках. Я чувствовал, как каждая мышца в его теле расслаблена, но готова.

Он ждал. Это было ясно как день – он давал мне право сделать первый ход, чтобы прочитать мою скорость, манеру, темперамент, чтобы оценить и, скорее всего, загнать в заранее подготовленную ловушку. Его опыт и контроль над пространством ринга были абсолютными.

Но моя цель сейчас была не столько в том, чтобы победить. Я уже получил то, за чем пришел – гарантированную встречу с Червиным.

Теперь это был вызов самому себе. Испытание на прочность. Мой новый стиль – этот бешеный, неудержимый напор, который я начал оттачивать в последних боях, навязывая свою волю, – сработает ли он против такого мастера?

Сможет ли грубая сила, помноженная на скорость и агрессию, подавить виртуозную технику и железную выдержку? Или я сам окажусь тем, кого подавят?

Раздумывать дальше было бессмысленно. Мысли прояснились, сжались до холодного импульса. Ждать – значит, отдавать ему контроль. Значит, играть в его игру. А я свою игру только начинал создавать.