Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Но в то же время, в контексте того стиля, который у меня начал рождаться – стиля непрерывного, удушающего давления, – в этом была своя жесткая, безжалостная логика. Если мой стиль – это тотальное подавление воли противника, то я должен быть готов идти на все, чтобы это подавление не прерывалось ни на мгновение. Даже если для этого придется заплатить своей болью, даже травмой.

К тому же у меня путь Практика. Путь Крови, Плоти, Костей и Тела Духа. Не каналов для кратковременных всплесков силы, а постоянного, глубокого укрепления самого организма – его выносливости, живучести, скорости восстановления.

Мое тело, даже на поздней стадии Крови, уже было крепче, прочнее, устойчивее к повреждениям, чем у мага той же стадии Духовных Вен. А ведь меня, в отличие от них, после Крови ждало еще три уровня роста и укрепления.

Я по умолчанию мог выдержать больше. Мое тело было создано, чтобы выдерживать больше. Я просто… не использовал эту свою скрытую возможность в полной мере. Дрался как любой нормальный человек, подсознательно стараясь избегать ударов, минимизировать ущерб. Но я‑то был не совсем нормальным.

– Вы… вы правы, – прошептал я, и мой голос звучал все еще хрипло от усталости, но уже без тени замешательства или сомнения. – Спасибо.

Старый кивнул еще раз, и на сей раз в его взгляде мелькнуло что‑то вроде удовлетворения, одобрения хорошему ученику, быстро схватывающему суть.

Острая боль в плече и глухая тяжесть в солнечном сплетении никуда не делись, но теперь они перестали быть препятствиями. Они стали просто информацией, данностью, частью условий задачи, которую нужно решить.

– Вы не будете против, – спросил, глядя прямо в его бледно‑серые, ничего не выражающие глаза, – если я попробую применить ваш совет прямо сейчас?

Старый рассмеялся. Коротко, сухо, почти беззвучно. Но в этом тихом хрипловатом звуке было больше одобрения и любопытства, чем насмешки или пренебрежения.

– Был бы искренне рад увидеть. Покажи, что ты усвоил.

Я снова пошел вперед. Мысленно отбросил саму идею безупречной защиты. Вместо этого весь мой фокус сузился до одного простого принципа: следующий удар должен достичь цели. Все остальное – боль, риск, возможная травма – стало вторичным. Фоном.

Сделал выпад. Он, как и ожидалось, с привычной легкостью отвел мое запястье в сторону своим предплечьем и тут же высвободил свою правую для резкого, прямого удара мне в лицо.

Траектория была идеальной, энергия в кулаке сгустилась в плотный, опасный сгусток. Раньше я бы инстинктивно отпрянул всем телом или попытался подставить блок, теряя при этом темп атаки и отдавая ему инициативу.

В этот раз сделал иначе.

Вместо того чтобы уйти с линии атаки, я лишь слегка, на сантиметры, повернул голову, подставив под скользящий удар скулу. Его костяшки врезались мне в кость с сухим звуком.

Боль вспыхнула белым, ослепляющим огнем, мир на миг поплыл и закружился, в ушах зазвенело. Но я не остановился. Мое собственное движение – правый боковой в его ребра, с разворота корпуса – уже было в самом разгаре, и потеря равновесия от его удара лишь добавила мощи, инерции моему собственному хуку. Я не сопротивлялся отдаче, а использовал ее.

Мой удар пришелся точно в цель: чуть ниже грудной клетки. Раздался глухой звук, будто ударили по туго набитому мешку. Старый резко, сдавленно выдохнул, и в его глазах, на мгновение сощуренных от боли, мелькнуло нечто новое. Какое‑то быстрое, удивленное уважение, смешанное с переоценкой ситуации.

Он попытался уйти, сделав резкий шаг в сторону и одновременно выбрасывая низкий, сметающий хук в голову. Я мог бы отклониться, отпрыгнуть назад – но это снова дало бы ему драгоценное пространство, разорвав мой навязанный ритм.

Вместо этого рванул навстречу, резко пригнувшись и поднырнув под его руку. Костяшки скользнули по моей голове, содрав кожу на виске, в ушах снова болезненно зазвенело.

Но я был уже внутри его защиты, в мертвой зоне, и кулаки начали работать по его корпусу.

Боль от его ударов была острой, жгучей. Но под этим верхним, кричащим слоем боли начало ощущаться нечто иное: глубинная, упругая прочность, дарованная Кровью Духа.

Я не использовал Дух для каких‑то специальных техник или всплесков силы. Он просто был внутри как часть меня самого. В отличие от Мага, чье тело, пусть и укрепленное Сбором, оставалось относительно более хрупким и требовало постоянной, осознанной подпитки энергией для усиления ударов и защиты, мое тело было усилено постоянно.

И это осознание меняло все. Я мог продолжать. И я продолжал.

Старый дрался, как и прежде, технично, точно, без суеты. Но теперь его удары, которые раньше заставляли меня отступать и ломали мой настрой, встречали не отступление, а немедленный жесткий ответ.

Я перестал подсчитывать удары, которые пропускал. Считал только те, что наносил сам. И их число неуклонно росло. Он бил – я бил в ответ, часто одновременно. Это был обмен, но не равный: я получал больше.

Однако в какой‑то момент я заметил еще кое‑что, заставившее меня насторожиться. Некоторые ответные действия, его контрудары, были… словно не доведенными до логического конца.

Он бил больно, выбивая дыхание, нанося урон, но не калеча. Не добивая. Словно вел этот поединок по самому краю, делая ровно столько, чтобы преподать урок, продемонстрировать превосходство, но не уничтожить при этом противника.

И это задело меня по‑другому. Не как снисхождение или жалость, а как немой вызов. Если он дает мне этот шанс учиться в бою, значит, я должен взять от урока максимум. Должен заставить его отбросить эту сдержанность, драться в полную, настоящую силу. Иначе какой во всем этом смысл?

Я удвоил, утроил напор, перешел на новый, почти неистовый уровень. Теперь не просто пассивно принимал его удары, а начал сознательно искать их. Подставлял менее уязвимые места под его атаки, чтобы взамен, ценой этой боли, получить идеальную возможность для своего собственного, более разрушительного выпада.

Входил в плотный клинч, намеренно сокращая дистанцию до нуля, не давая ему пространства для точных ударов, и работал в этой свалке короткими, рвущими апперкотами по его корпусу.

Мои ребра ныли и гудели от ответных ударов локтями, но его дыхание тоже стало сбиваться. В его ровном ранее ритме появились пробелы.

Прошло еще несколько долгих, изматывающих минут. Динамика боя изменилась окончательно и бесповоротно. Теперь уже он отступал.

Не из тактических соображений, не чтобы заманить, а по прямой необходимости. Его движения, ранее такие экономные и плавные, приобрели едва уловимую, но для меня очевидную скованность.

Пот ручьями заливал его морщинистое, обветренное лицо, седые волосы на висках потемнели от влаги, жилы на шее набухли и пульсировали. Он выдыхался по‑настоящему.

Его Дух, все еще мощный и густой, теперь работал не только на усиление атаки, но и на то, чтобы поддерживать уставшее немолодое тело, компенсировать возрастную потерю скорости и выносливости.

А мое тело не нуждалось в такой компенсации. Оно не уставало в том же смысле. Оно продолжало работать даже через боль и усталость.

Я загнал его к канатам в его же углу. Он уперся спиной в упругие тросы, попытался резко контратаковать. Но его удары уже не имели прежней проникающей резкости.

Принял два из них на скрещенные предплечья, почувствовав лишь глухой толчок, и ответил собственным, собранным в единый импульс прямым ударом в центр груди. Тросы прогнулись, поглощая часть удара, потом оттолкнули его обратно.

Он выпрямился, откашлялся, но в его глазах, уставших и покрасневших, я увидел не злость поражения, а какую‑то усталую, почти благодарную ясность. Он поднял руку открытой ладонью вперед, не дожидаясь, пока я снова пойду в атаку.

– Хватит, – его голос был хриплым от напряжения и нехватки воздуха, но твердым, без тени сомнения. – Дальше – уже не искусство боя, не тактика. Дальше – чистая выносливость, упрямство плоти. А в ней у меня преимущества нет и быть не может.