Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

В толпе, которая замерла в изумленном, почти гробовом молчании, кто‑то выкрикнул голосом, полным пьяного негодования и разочарования от проигранных денег:

– Да это же чистая подстава! Ты же ему поддавался! С первого раунда видно было!

Старый медленно повернул голову в сторону выкрика.

– Поддавался? Слушай сюда, юнец. Когда тому, у кого за плечами семьдесят лет жизни и сорок из них в драках, приходится выходить против того, у кого их от силы семнадцать – это тоже, если разобраться, не особо честно. – Он снова посмотрел на меня, широко улыбнувшись. – Он просто… лучше использует то, что у него есть. А у меня уже не та прыть. Да и цели, надо сказать, сегодня у нас с ним были разные.

Он перевел взгляд на какую‑то точку над толпой, где в глубокой тени на небольшом деревянном балкончике виднелись несколько неподвижных, наблюдающих фигур. Его слова явно были адресованы уже им.

– Я и так пришел сюда не за титулом чемпиона подпольного турнира. Слишком стар для таких регалий, да и не нужны они мне. Хочу в Червонную Руку. Не рядовым громилой, а инструктором. Учить ваших молодых волчат тому, что знаю. И дожить свои последние годы в относительном спокойствии, под хорошей, крепкой крышей. – Он снова посмотрел на глашатая и судью, его тон стал повелительным, офицерским: – Так что зафиксируйте официально. Бой окончен. Победитель – Александр Пламенев.

Тишина, последовавшая за словами Старого, длилась всего пару секунд – напряженных, густых, будто воздух в подвале застыл. Потом из глубины зала, откуда‑то сбоку от импровизированного деревянного балкончика, раздался голос. Не громкий, не крикливый, но на удивление четкий, прорезавший застывший гул толпы без малейших усилий, будто говорили прямо у меня над ухом.

– Отличная самореклама!

Все головы как по команде повернулись на звук. Толпа зашевелилась, заволновалась и расступилась, образуя широкий проход.

По образовавшемуся коридору к рингу не спеша шел мужчина. На вид ему было лет пятьдесят, может чуть больше. Судя по правому рукаву его рубахи у него не было правой руки, от локтя и ниже. Волосы коротко стриженные, с густой проседью, лицо с жесткими, резкими чертами: глубокие морщины у рта, твердый подбородок, прямой нос.

Он был одет неброско, но в его осанке, в каждом движении чувствовалась власть. Он не требовал внимания – он его притягивал.

Я привычно активировал духовное зрение. В его груди, за грубой тканью рубахи, пылал сгусток сконцентрированной мощи. Не расплывчатое начало конденсации, как у Старого, а полностью сформированное, твердое, невероятно яркое и стабильное ядро. Сердце Духа.

И кажется, далеко не начальной стадии.

Тишина в подвале стала почти абсолютной. Даже сбитое дыхание зрителей казалось приглушенным. Все взгляды, полные смеси животного страха, глубочайшего уважения и подобострастия, были прикованы к нему.

Никто не шелохнулся. По этой немой всеобщей реакции, по этому коллективному трепету я и без чьих‑либо слов понял, кто передо мной.

Червин. Главарь Червонной Руки.

Он подошел к самому краю ринга, даже не удостоив взглядом окружающих. Его глаза скользнули по Старому, задержавшись на мгновение, потом остановились на мне.

Люди вокруг, даже самые наглые, склоняли головы, кто‑то касался пальцами лба в грубом уважительном жесте – знак признания авторитета. Я не стал ничего выдумывать, просто повторил то же самое – склонил голову. Не раболепие, а признание силы и положения.

Червин, казалось, не обратил на этот жест особого внимания. Он легко, почти небрежно, безо всякого разбега подпрыгнул и оказался на ринге, перемахнув через канаты одним плавным движением.

Подошел вплотную к Старому.

– Инструктор, говоришь? – его голос был ровным, без эмоций, как во время чтения доклада. – Ладно. Без лишних собеседований и показухи. Берем.

Старый кивнул.

– Благодарю.

Червин тем временем уже поворачивался ко мне, отбросив Старого как решенный вопрос.

– А ты, Огонек, – произнес он, и мое прозвище, выдуманное толпой и укоренившееся, в его устах неожиданно звучало почти как официальный титул. – Какая твоя цель? Награду забрать и смыться в ночь? Или в Руку хочешь? Говори.

Я сделал шаг вперед, преодолевая усталость и боль, выпрямил спину.

– Я хотел бы вступить, – сказал четко, без дрожи в голосе. Иначе было бы сложно объяснить наш разговор тет‑а‑тет. – Но еще… мне нужно кое о чем спросить. Лично. Если это возможно.

Последняя фраза повисла в тяжелом воздухе. Червин не нахмурился, не изменился в лице. Он лишь слегка, почти незаметно, приподнял густую седую бровь.

– Вопрос? Хорошо.

И больше ничего не добавил. Не пообещал, не отказал, не стал выяснять. Просто развернулся, ловко и легко спрыгнул с ринга на твердый, замусоренный пол подвала и, не оглядываясь, пошел обратно через толпу, которая снова замерла и расступилась, образуя для него коридор.

Но прежде чем скрыться в темном проходе, ведущем куда‑то вглубь здания, он слегка повернул голову и, не останавливаясь, бросил через плечо короткое:

– Идешь?

Мы вошли в кабинет через потайную дверь – неприметную панель в темном дереве, которая открывалась после нажатия на сучок.

Комната была небольшой, без окон, обшитой темными, почти черными деревянными панелями. За массивным столом из черного дуба, покрытым глубокими царапинами и пятнами, стояло одно высокое кожаное кресло с потрескавшейся от времени обивкой.

У стены, под полками, жались пара простых, грубо сколоченных стульев. На полках лежали аккуратные стопки папок, деловых бумаг, стояло несколько тяжелых, некрасивых бронзовых статуэток.

Перед тем, как идти сюда, я не успел переодеться и теперь ощущал себя в этой комнате не в своей тарелке, будто бы голым.

Кожа на лице горела, ссадины на виске и скуле уже начали стягиваться, но пульсация под левым глазом была отчетливой, еще напоминая о тяжелом бое. Однако на фоне близящегося раскрытия тайны боль притупилась, превратившись в далекий, но постоянный фон.

Червин прошел за стол и опустился в кресло, которое слегка взвизгнуло под его весом. Он коротким движением единственной кисти указал мне на один из стульев у стены. Однако не предложил сесть словами, просто обозначил возможность. Так что я остался стоять посреди комнаты, предпочитая быть на одном уровне с ним. Стоять было привычнее, да и усталость в ногах помогала не расслабляться.

Он молча смотрел на меня несколько долгих секунд, его рука лежала ладонью вниз на столе, широкие пальцы слегка постукивали по темному дереву – мерный, неторопливый ритм. Свет от единственной лампы на столе отбрасывал резкие тени, делая его лицо еще более жестким и изрезанным.

– Ну? – наконец произнес он. – О чем хотел спросить? Ты свою победу и место в Руке получил. Говори, что еще.

Я сделал глубокий, но неслышный вдох, собираясь с мыслями. Отступать было некуда, да и не стал бы я отступать после почти месяца поисков.

– Я к Федору Семеновичу, – сказал без дрожи, глядя прямо в эти холодные, непроницаемые глаза.

Эффект был мгновенным. Все напускное равнодушие и каменная маска слетели с лица Червина. Его густые брови резко поползли вверх, губы на миг разомкнулись, обнажив сжатые зубы.

В глазах, до этого нечитаемых, я увидел неподдельную оторопь. Даже шок. Он замер, пальцы застыли на столе, перестав выбивать свой ритм. Казалось, даже дыхание его остановилось.

Затем взгляд стал пристальным, сверлящим. Он впился в меня, будто пытался разглядеть что‑то сквозь кожу и кости, найти спрятанный знак, печать.

– Откуда тебе известно это имя? – спросил он тихо, почти шепотом.

Это явно была проверка. Первая линия обороны. Попытка понять, знаю ли я что‑то еще или просто наткнулся на имя в старых бумагах и теперь блефую.

Я не стал играть в его игру, не стал мудрить или юлить. Уклончивый ответ мог все испортить в самом начале.