Хугбранд. Сын Севера (СИ) - Головань Илья

— Рысятко. Скажи, какое главное оружие дёта?

Еще месяц назад Рысятко ответил бы «меч». Что же еще, если не это смертоносное оружие, которым можно колоть, рубить и резать? Но отец сказал ему, что дёты славятся боем с топором. Если не умеешь сражаться топором — ты не дёт. Ответ казался очевидным.

— Топор.

— Неправильно, — ответил отец и повернулся к сыну с улыбкой.

— Меч? — неуверенно спросил Рысятко.

— Нет.

Вариантов оставалось не так много. Некоторые дёты сражались копьями — это стало следующим предположением.

— Тоже нет.

Топор, меч, копье. Таким оружием вооружались почти все дёты, только немногие предпочитали стрелять из лука, но его Рысятко даже не стал называть. Ответ точно не подходил.

— Щит, — сказал Хугвальд, и сын непонимающе посмотрел на него.

— Это не оружие, — нерешительно сказал Рысятко.

— Сын, я легко убью тебя щитом, — улыбнулся отец, отчего мурашки пробежали по телу мальчика. — И не только тебя. Щит — оружие. И он важнее, чем топор или меч. Я покажу тебе, возьми топор.

Взяв в руку щит, Хугвальд сказал:

— Ударь меня со всей силы.

Рысятко неуверенно посмотрел на отца. Пусть даже Хугвальд и был великим воином, что, если бы все прошло не так, как надо? Но сомневаться в словах отца было нельзя. Подняв топор над головой, Рысятко со всей силы ударил по щиту.

И в следующую секунду оказался на земле.

— Ты понял?

— Нет, — честно признался Рысятко.

— Тогда еще раз.

В этот раз мальчик был внимательнее. Удар рухнул на щит, и Рысятко вновь оказался на земле, вот только в этот раз он успел.

— Повернул?

— Да, — довольно кивнул отец. — Каждый дёт так умеет. Вернее, почти каждый. Секрет в том, чтобы принять удар на кромку, а потом провернуть щит. Упадет только новичок, но и опытного воина можно заставить открыться. Никогда не недооценивай щиты. Многие воины поплатились жизнью, следя за одним только оружием. От топора зависит жизнь врага, а от щита — твоя собственная. Пока ты жив, сможешь и убить.

Трупов врагов оказалось чертовски мало. Когда конница пронеслась мимо, казалось, что вокруг не больше десятка бойцов. Прошла минута — и «Стальные братья» подоспели едва ли не в полном составе.

— Мое! — рыкнул Хугбранд, застолбив за собой один труп.

Простой железный шлем с открытым лицом, сапоги на пару размеров больше и кожаный пояс с двумя цилиндриками из обожженной глины на нем — вот и вся добыча. Оружие уже успели подобрать, а стеганку изорвали мечи и копья.

Открыв один из цилиндриков, Хугбранд ощутил запах мориска — травы, из которой готовили зелья исцеления. В Лефкии ею засаживали огромные поля, и мориск, похожий на коричневые корни толщиной в палец, оплетал землю в плотное многослойное одеяло.

— Вперед! Соберитесь! — раздался незнакомый голос. — Бой еще не закончился!

«Будто от нас есть толк», — подумал Хугбранд.

Но бой закончился. Враги отступили в замок, и «Стальные братья», прошагав еще три мили, разбили лагерь.

Шестую роту расположили с краю. Там Хугбранд нашел «товарищей»: из десятки Толстяка выжили четверо, не считая самого Хугбранда и Армин-Апэна, который исчез сразу после окончания боя.

Сбежавшие бойцы шестой десятки отводили взгляды. Хугбранду было не до них: усевшись на землю, он устало выдохнул и принялся осматривать оружие.

Топор хорошо держался, щит тоже почти не пострадал. Трофейный шлем оказался в отличном состоянии, владелец купил его недавно. С сапогами надо было что-то делать: Хугбранд поднялся и отправился бродить по лагерю «Стальных братьев», пока не нашел того, кто поменялся сапогами на подходящие по размеру.

Когда Хугбранд вернулся к десятке, там уже был Армин-Апэн.

— Их было триста. Сотня всадников и две сотни пехоты. И они разбили не только нашу и пятую, но и третью с четвертой.

Хугбранд покачал головой.

Трех сотен хватило, чтобы опрокинуть почти две тысячи «Стальных братьев». Наемников Дитриха Удачливого нельзя было назвать не то что армией, а даже отрядом. «Стальные братья» подходили только для того, чтобы для виду стоять на поле боя, пугая своим числом.

Ночью люди побежали.

Когда смерть коснулась их, пронеслась рядом, «наемники» поняли, что с них хватит. Утром Хугбранд огляделся и понял: в десятке он снова остался с одним Армин-Апэном.

— Ничего удивительного, — развел руками блондин.

— Точно, — кивнул Хугбранд.

— Сержанты, подойти ко мне! И поскорее, волчья рвань! — раздался крик старшего сержанта.

Хугбранд переглянулся с Армин-Апэном. В их десятке не осталось сержанта.

— Я пойду, — сказал блондин.

— Иди, — согласился Хугбранд.

Армин-Апэн дольше был частью шестой десятки, он хорошо знал многих, в том числе и Толстяка. А еще он умел читать и писать и разговаривал с одним из местных акцентов.

Через полчаса подняли и остальных.

— Построиться и выйти вперед! Все, кроме тяжелораненых! — крикнул, скорее всего, заместитель старшего сержанта, ведь обошлось без ругани.

Когда уставшие, злые, перемотанные тряпками люди выстроились в три линии, стало понятно, что от шестой роты осталось чуть меньше сотни. Кто-то погиб, кто-то сбежал. У соседней пятой ситуация была не лучше.

А прямо перед построением «Стальных братьев» стучали молотками, на скорую руку сколачивая виселицы.

— Стойте! Простите меня! Слышите? Простите!

К виселицам волокли людей — и волокли не «Стальные братья», а крепкие бойцы в доспехах.

«Беглецы», — подумал Хугбранд и заметил среди пойманных бойцов своей десятки.

Неизвестный мужчина в латном доспехе выехал вперед и прямо с коня громко прокричал:

— За трусость и дезертирство половина бежавших приговаривается к смерти через повешение. Вторая половина — к работе на рудниках. Приступайте.

Остатки шестой роты наблюдали за тем, как их бывших товарищей вешают одного за другим. Взгляд Хугбранда зацепился за того, кто служил с ним в десятке. Это был не один из пьяниц, а парень, которого Хугбранд запомнил по большому носу. В начале сражения этот человек, жить которому оставалось минуты три, стоял рядом с Хугбрандом. Сейчас он не сопротивлялся, не упирался ногами и не кричал. Парень понял, что жизнь его кончена.

В какой-то момент взгляды встретились. Хугбранд не стал отводить глаза в сторону. Когда голова парня оказалась в петле, он на миг потерял Хугбранда, но снова отыскал его глаза. Тело дернулось, изо рта пошла пена, но взгляд по-прежнему был направлен на Хугбранда — вернее, сквозь него. Может, так покойный пытался найти хоть какую-то точку опоры в последние мгновения своей жизни. А может, считал, что Хугбранду повезло больше.

Подобное происходило перед каждой ротой. Дитрих Удачливый собрал настоящий сброд — и отпускать его не собирался, жестко разбираясь с трусами.

— Выбора нет, — прошептал кто-то тихо.

Закончив с казнью, всадник в доспехах — скорее всего, рыцарь — молча развернулся и уехал. На смену ему пришел старший сержант.

— Что, волчья рвань, напрудили себе в штаны? Здесь вам не у мамки под юбкой, трусов никто терпеть не станет. Если кто-то из вас убежит посреди боя — я лично вскрою ему грудь. Вас, ссыкунов, осталось слишком мало, поэтому все вы теперь входите в мою сотню — сотню старшего сержанта Ражани. И вместе со мной идете в четвертую роту. По одному, распределю вас по сержантам.

Две роты прекратили свое существование. Сотня Ражани пополнила четвертую роту, и для Хугбранда ничего не поменялось.

— Имя?

— Брандо.

— Туда! — рыкнул старший сержант.

«Интересно, что случилось с Крустом — капитаном шестой роты?», — подумал дёт, шагая к своей новой десятке. Наказывали ли офицеров за трусость роты? Вряд ли, ведь старший сержант Ражани остался на своем месте. А может, он хорошо показал себя в бою?

Когда Хугбранд подошел к своей десятке, то понял, что знает сержанта.

— Извини, — сказал Армин-Апэн, избегая взгляда.