Плод пьяного дерева - Контрерас Ингрид Рохас

Я взглянула на сухую землю, на высокую стену, построенную правительством, чтобы отгородить от нас богачей, живших по ту сторону. У богачей было столько денег, что они нанимали охрану и прислугу. Закрыла глаза, вдохнула запах Аврориных волос и попыталась забыть, как потеряла Папи, потом одного брата и другого, а теперь и еще одного.

Боже, помоги мне; мы все сгинем на этом Холме. Как этому помешать? Как?

6

Привет, папа, привет, мама

В день папиного приезда весь дом стоял на ушах. Купили свежее мясо и положили в морозилку; послали за кофе; долили в графин самогона; постирали папины рубашки и аккуратно сложили в шкаф; вытерли пыль на книжных полках и натренировали Петрону.

Мама проинструктировала ее, что можно и нельзя говорить.

– Если сеньор спросит, звонили ли в его отсутствие чужие мужчины, что надо сказать?

– Что я никогда не подхожу к телефону, сеньора.

– А если он скажет: а как же тот раз, когда я звонил и ты подошла, Петрона? Что ответишь?

– Скажу, что это было один раз, сеньора.

– Вот и славно. И не забывай, Петрона, слушаться надо меня. Я в доме хозяйка. А сеньор – он ничего не знает.

– Хорошо, сеньора Альма.

Мы с Кассандрой радовались папиному приезду. Со второго этажа высматривали такси Эмилио, зная, что именно он подвезет его домой. Эмилио был папиным другом еще со школы. У него был нос крючком и высокие брови домиком, и он всегда дышал на нас розмарином с чесноком. Мама рассказывала, что они с папой были коммунистами, а потом папа перестал быть коммунистом, а Эмилио остался. Его такси мы заметили издали, потому что на антенне на его капоте развевался маленький кубинский флаг. Однажды папа заставил нас с Кассандрой запомнить все флаги мира. Потом тыкал в них ручкой и записывал наши очки на отдельном листе бумаги; за каждый флаг давалось одно очко, кроме кубинского: за него давали двадцать. Мы ждали такси пятнадцать минут, но как только увидели, бросились к входной двери. Через две секунды Эмилио притормозит, папа откроет дверь, подойдет к воротам и посмотрит вверх, на окна дома.

Когда папа приезжал, он часто выглядел иначе. Как-то раз он вернулся в очках в тонкой серебристой оправе вместо обычных, в черной оправе, и его лицо показалось каким-то чужим. В другой раз сбрил усы, и густые черные брови, ничем не уравновешенные, смотрелись на лице комично. Он тогда показался нам чужим, чьим-то другим папой.

Такси остановилось, папа вышел, а Эмилио уехал, приветливо посигналив на прощание. Папа открыл ворота и зашагал к дому. А когда посмотрел наверх, его лицо осветилось, он просиял и произнес по-английски:

– О боже мой. Что за встреча!

Ослабил галстук и расстегнул верхние пуговицы рубашки. Затем, пошатываясь, поднялся по каменным ступеням; лицо у него было какое-то опухшее и обмякшее.

– От тебя пахнет виски, – заметила Кассандра.

Папа сказал, что нервничает в самолетах и, нагнувшись к Кассандре, добавил:

– Вот почему так пахнет, Кассандра. Это запах страха.

Кассандра отпрянула, а на порог вышла мама. Она обвила талию папы рукой.

– Привет, папа.

Папа улыбнулся ей с высоты своего роста и ответил:

– Привет, мама.

Привет, папа, привет, мама. Папа рассказывал, что так здоровались еще его бабушка с дедушкой, и их бабушка с дедушкой, и несколько поколений их семьи. Сложилась традиция; мужья и жены приветствовали друг друга так, и это приветствие передавалось из поколения в поколение, как фамильная драгоценность.

Мы с Кассандрой повисли на папиных рукавах, кружились вокруг него, пока он поднимался по лестнице и по коридору шел в спальню.

– Что ты нам привез, папа? Что ты нам привез? – теребили мы его.

В голове промелькнула мысль: а где же прячется Петрона?

В спальне папа улыбнулся и открыл сумку.

– Ладно, девочки, ищите свои подарки. – Он лег на кровать и уперся головой в изголовье.

В сумке, спрятанные в скрученных рулончиками носках, нашлись разноцветные заколки для волос; в белых рукавах рубашек были цветные карандаши, наклейки и ластики с запахом винограда. Мы нюхали ластики, терли ими кожу и прижимали к щекам. На самом дне сумки лежали две книжки с картами: одна для Кассандры, другая для меня. Горы в них были рельефные и цветные, а по склонам карабкались прожилки рек.

Мы оторвались от книг и увидели, что папа уснул. Голова завалилась набок, но очки не сползли, а остались сидеть на переносице.

– Он заболел? – спросила я.

– Он пьяный, – ответила мама.

Мама сказала, что на работе пить запрещено, а папа настолько не умеет себя контролировать и так слаб духом, что не смог дождаться возвращения домой; нет бы выпить дома – он напился виски в самолете.

Петрона ушла в конце рабочего дня с таким видом, будто у нее гора с плеч свалилась. Возможно, радовалась, что не пришлось знакомиться с папой, а может, оттого, что не пришлось лгать, как мама ее научила. Правда, я не знала, ложь это или нет, – разве чужие мужчины звонили по телефону, пока мы с Кассандрой были в школе? У мамы много друзей.

Весь день и весь вечер мы слушали папин храп. Даже из нашей с Кассандрой комнаты его было хорошо слышно. На вдохе раздавался хрип, как будто он давился, потом три коротких всхрапа подряд и тишина. Папа умел спать в любое время – привычка, приобретенная на работе. На нефтяном месторождении не было постоянного распорядка, все зависело от причуд буровой установки, и он научился крепко и быстро засыпать за секунду. Когда папа спал, он словно умирал на время, но ум оставался бодрым и внимательным – на работе нельзя слишком глубоко погружаться в забытье: а вдруг понадобится дать совет насчет буровой установки, тригонометрии углов или строения почвенных пластов. Но храпел он ужасно, но хуже всего – когда был пьян.

Ближе к полуночи мы с Кассандрой подошли к закрытой двери родительской спальни: «Мам, мы уснуть не можем». Мама открыла дверь и включила лампу на прикроватном столике; мы втроем сгрудились вокруг папы и стали смотреть, как он храпит. Потом стали думать, как бы это прекратить. Трясли его за плечи, подкладывали под голову подушки, переворачивали, затыкали ему нос, приподнимали ноги, клали подушки на лицо, поднимали руки, хватали за ноги и делали «ножницы», закрывали ему рот… и наконец он вздрогнул и сел на кровати, глядя на нас глазами полными ужаса.

– Что случилось? Пожар? Что случилось?

– Ничего. Мы уснуть не можем.

– Я могу поспать внизу.

– Нет, мы тебя просто подвинем. Засыпай.

Папа закрыл глаза, рухнул на подушку и уже через секунду спал. Храп послышался снова, похожий на рокот допотопного двигателя.

Утром мама сварила нам с Кассандрой кофе в большом кофейнике. Пока она не видела, мы обе выпили по три чашки, а потом стали прыгать и бегать вверх-вниз по лестнице.

Папа в маминой комнате срывал с окон плакаты Галана. Мама топала ногой.

– Я кто, по-твоему, картинка на стене, сукин ты сын? Что, если я уйду? Что тогда будешь делать?

Мама вечно грозилась от него уйти. И папа мог бы давно догадаться, что это уловка, но мама умела блефовать как никто. Мы играли в карты, и все пробовали блефовать по очереди. Когда блефовала Кассандра, у нее отвисала челюсть даже с сомкнутыми губами. Папа двигал бровями, когда у него были очень хорошие карты и очень плохие, поэтому трудно было догадаться, какие у него карты. Но мама… с ее лицом вообще ничего не происходило, оно становилось как стенка. Невозможно было понять, о чем она думала. А я все время проигрывала, потому что не могла запомнить правила и выдавала себя глупыми вопросами: «Туз – хорошая карта?.. Если пять карт одной масти, это что?» Папа говорил, что мне везет, потому что новичкам всегда везет.

Нам с Кассандрой не надо было даже слушать их ссору; мы и так знали, что через час папа извинится, пойдет на попятную и снова повесит мамины плакаты на окна. Вот мы и бегали по лестнице беззаботные, свободные, потому что родительские ссоры были для нас обычным делом.