Плод пьяного дерева - Контрерас Ингрид Рохас

Возвращаясь домой, папа всегда вносил разлад в наше женское царство. Во-первых, он любил показать, кто в доме главный. «Напомни, кто в этом доме зарабатывает? Ты не сделаешь короткую стрижку, потому что я отказываюсь за нее платить».

Насчет волос и их длины у папы имелись странные правила. Мама говорила, что это предрассудки, продиктованные мачизмом – отвратительной мужской идеологией. Мама называла папу мачистом, а мы были феминистками.

То есть если бы я захотела коротко подстричься, мама бы мне разрешила, и Кассандре бы это понравилось (насчет Петроны мы сомневались – стриглась ли та коротко из-за удобства или бунтовала?).

Во-вторых, папа был отличным манипулятором. Как-то раз он выиграл в бильярд стопку американских банкнот в один доллар. Пришел домой и стал махать ими у нас перед носом и спрашивать, кого мы больше любим – его или маму. Я же эти американские доллары в гробу видела, и, когда он протягивал мне купюру, выхватывала ее у него из рук и рвала пополам; такая игра мне нравилась больше. – Эй, прекрати! – кричал папа. – Это же доллары! Настоящие!

Он заставил меня сесть за обеденный стол и совместить две половинки, стоя за моей спиной; когда я это сделала, одобрительно хмыкнул. Следя, чтобы половинки не сместились, я склеила их скотчем. Некоторые пришлось переделывать, чтобы не к чему было придраться.

И хотя он обещал этого не делать, стоило мне склеить купюру, как он снова рвал ее пополам. Сказал, что это мне урок.

– Видишь, Чула, вот что я чувствую, когда ты рвешь заработанный мной доллар! – Он сказал, что я не понимаю ценности денег, и мало того, не понимаю, что у поступков есть последствия, потому что я избалована.

Когда он махал деньгами под носом у Кассандры, та никогда не отвечала, кого любит больше – его или маму, а просто брала деньги; мол, пусть что хочет, то и думает.

Потом Кассандра призналась, что использовала стратегию обмана. Мол, если она молча возьмет купюру, папа решит, что она больше любит его, но на самом деле она же ничего не сказала. Сестра объяснила, что так поступают все политики: делают вид, что отвечают на вопросы, а на самом деле нет.

– Альма, смотри! – кричал папа, когда Кассандра выхватывала доллары у него из рук. – Смотри, как у нее глазки горят, когда она видит деньги! Смотри! Как звездочки в мультике!

Приходила мама и смотрела, как папа повторяет свое действо, но при ней он не спрашивал, кого мы любим больше. Мама внимательно следила за глазами Кассандры, когда та хватала доллары, а потом родители многозначительно смеялись и твердили:

– И правда! И правда! Глаза горят от радости!

И Кассандра все богатела.

Петрона исподтишка наблюдала за нами. Папа ей не нравился. Я догадывалась об этом, потому что они редко оставались вместе в комнате. Я не винила Петрону, что он ей так и не понравился. Иногда он впадал в уныние и переодевался в халат, хотя было еще светло. Бывало, весь день расхаживал в халате, уткнувшись в книжку, и отрывался от книжки, лишь чтобы пробормотать что-то на языке, которого никто из нас не знал.

А еще он проходил мимо Петроны, когда та расставляла цветы в вазе, и делал вид, будто ее не существует. Вообще-то папа даже меня не заметил, а ведь я стояла рядом с Петроной, обрывала лепестки с цветка и повторяла: «любит – не любит, плюнет – поцелует». Папа взглянул на нас и пробормотал что-то странное, из чего я уловила отдельные слова: плебисцит, плутократия, Weltgeist 19. Я понятия не имела, что это значит, но мне понравилось звучание последнего слова. Оно было такое торжественное, звучное, как Посейдон, царь морей. Я соврала Петроне, что Вельтгайст – богиня гор, и придумала, что это бородатая женщина, которая ездит на волшебном козле. У Петроны аж челюсть отвисла.

– И что делает эта бородатая женщина?

– Разбрасывает семена цветов и помогает встретиться возлюбленным.

Я выждала немного, а потом спросила:

– Петрона, а у тебя есть парень?

Петрона захихикала.

– Нет, но… может, когда-нибудь.

Меня завораживала молчаливая элегантность Петроны. Мне нравилось, как она произносила слова, как выглядела в солнечных лучах, струящихся в окно гостиной. Аккуратный белый бантик ее передника слегка подрагивал, когда она напевала себе под нос красивым контральто и протирала пыль с подоконников, а пылинки взлетали и приплясывали на свету.

Мама по сравнению с ней казалась резкой и горластой. Двигалась и говорила неизящно, а еще была ленивой и хотела, чтобы другие всё за нее делали.

Мне нравилось изменчивое настроение Петроны. Как планета с неустойчивой погодой, она мгновенно переходила от покоя к напряжению; в один миг безмятежно взирала на нас с высоты, а спустя секунду мышцы на ее шее натягивались, и было видно, как бьется жилка. Но это лишь сильнее притягивало меня к ней. Ее колебания казались загадочными и манили.

Я даже пыталась подражать ее движениям: тянулась к выключателю, словно в замедленной съемке. Петрона двигалась так медленно, что все ее жесты напоминали балет. Я не знала, почему никто кроме меня не видел ее очарования; мне казалось, у меня особый дар.

Через неделю борьбы за власть и территорию настал день, когда мама с папой должны были помириться и пойти на свидание. Они попросили Петрону остаться на ночь и приглядеть за нами. Папа надел костюм с галстуком, а мама разоделась, как райская птичка. У нее была шаль, расшитая крошечными черными перышками, свисавшими с блестящих бусинок. Папа сказал, что они идут в шикарный ресторан, а потом на вечеринку, где будут танцы.

Когда они ушли, Кассандра почему-то возомнила, что ее оставили за главную, и велела Петроне принести поднос с двумя апельсинами, четырьмя банками пепси, двумя пакетиками орешков и булочками. Был вечер четверга, и мы с Кассандрой, как обычно, готовились к бомбежке.

С тех пор как девочка в красных туфельках подорвалась в машине, каждый четверг мы собирали рюкзаки с припасами и ставили у кроватей. Наша жизнь висела на волоске, но мы были готовы. Смекнув, чем мы занимаемся, Петрона сказала, что мы зря это затеяли, потому что еда испортится, и Кассандра ответила, что да, она права. Именно поэтому раз в неделю мы обновляли запасы. Испорченные продукты, уже сморщенные и подванивавшие, выкладывали из рюкзаков и отдавали Петроне. Она долго смотрела на поднос с заплесневелыми булками и гнилыми апельсинами, потом уносила его, и мы, повернувшись спиной друг к другу, брались за дело, предварительно разложив припасы на кроватях, как на рабочем столе.

В тот четверг я положила в рюкзак запасную зубную щетку, пасту и мыло, один апельсин, хлеб, орехи, смену одежды и дневник, чтобы записывать в него всякие ностальгические переживания. Кассандра приготовила журнал с кроссвордами, четыре банки пепси, пакет соломинок (она не любила прикасаться к банкам, которые «все трогали») и роман «Под стеклянным колпаком» – им задали его читать в школе. Я заметила, что книгу хорошо бы оставить – вряд ли она ее прочитает, но Кассандра, пропустив мимо ушей мой совет, попросила меня положить к себе ее зубную щетку, а потом поинтересовалась, поделюсь ли я с ней едой, зубной пастой и мылом, если случится худшее, ведь у нее в рюкзаке совсем не осталось места. Она повернулась ко мне, наклонила свой рюкзак и показала, что внутри. Он был набит до отказа; даже если со стороны смотреть, под плотной тканью угадывались очертания предметов.

– Чула, запомни, я старшая. Младшие должны слушаться старших. – Ее очки в розовой оправе сползли на переносицу.

Пусть и старшая, но моя сестра совсем ничего не понимала.

– Так и быть, сделаю это из любви, а не потому что должна тебя слушаться.

Я протянула раскрытую ладонь. Кассандра схватила с кровати зубную щетку, вложила мне в ладонь и продолжила упаковывать вещи. Ее длинный хвост напоминал темную перевернутую слезу.

– Не благодари, – сказала я.

Она ничего не ответила, лишь застегнула и снова расстегнула молнию на рюкзаке.