Ученические годы Вильгельма Мейстера - Гёте Иоганн Вольфганг

– Ну, делай как знаешь! Я решительно не могу думать, но последую твоим советам.

– У нас та выгода, что мы можем поставить ему на вид упрямство нашего директора театра, который, мол, очень дорожит нравственностью в своей труппе. Оба любовника твои уже привыкли приходить к тебе осторожно и потихоньку. Я уж озабочусь назначением и времени, и удобного случая для свиданья, только ты помни, что должна будешь потом разыграть такую роль, какую я тебе предпишу. Как знать, что именно нам может послужить в пользу! О, если бы Норберг мог прибыть именно теперь, когда Вильгельм будет находиться в отсутствии! Тебе ведь никто не запрещает в объятиях Норберга думать о Вильгельме? А я со своей стороны желаю тебе сыночка; мы ему сумеем дать богатого отца.

Но все эти доводы старухи ненадолго способны были утешить Марьянну: она никак не могла согласовать свое нравственное состояние со своими чувствами и убеждениями. Она старалась забыть об этих печальных обстоятельствах, а между тем тысячи мелких условий жизни беспрестанно напоминали ей о них.

Глава XIII

Между тем Вильгельм уже успел окончить свое маленькое путешествие и передал рекомендательное письмо жене купца в X., так как самого его он дома не застал. Но и она не слишком охотно отвечала на его вопросы – она была сильно взволнована, да и во всем доме заметен был большой переполох.

Немного спустя она, однако же, высказала ему откровенно – да и скрыть-то было бы мудрено, – что ее падчерица бежала с каким-то актером, что этот актер незадолго перед тем отстал от небольшой труппы, остался в их городе и давал уроки французского языка. Отец, не помня себя от горести и досады, побежал к властям, чтобы они распорядились поимкой бежавших. Она так бранила свою падчерицу, так издевалась над ее любовником, что, судя по ее словам, ни в той, ни в другом не оказывалось уж решительно ничего хорошего. При этом она сокрушалась и о том позоре, который должен был обрушиться на их семейство, и вообще очень смутила Вильгельма: он сознавал, что эта старая сивилла как бы по какому-нибудь пророческому дару заранее предает порицанию его тайное намерение. Еще более должен был Вильгельм принять участия в сокрушениях отца, который, вернувшись домой от властей, с тихою грустью и полусловами рассказал жене своей о том, что ему удалось сделать, и когда, пробежав рекомендательное письмо Вильгельма, он велел вывести ему лошадь, то при этом уж никак не мог скрыть от него ни растерянности своей, ни смущения.

Вильгельм хотел было тотчас же сесть на лошадь и удалиться из такого дома, в котором ему при настоящих обстоятельствах ни в каком случае не могло быть хорошо, однако же добрый хозяин ни за что не хотел отпустить его, помня, сколько он должен его отцу, и решил во что бы то ни стало угостить его и оставить на ночь в своем доме.

Наш друг очень скучно поужинал, очень беспокойно провел ночь и ранехонько поутру поспешил как можно скорее удалиться от людей, которые, сами того не сознавая, страшно мучили его своими рассказами и заявлениями.

Медленно ехал он, погруженный в размышления, по дороге и вдруг увидел, что по полю едут навстречу ему какие-то вооруженные люди, которых он по их длинному и широкому платью, по большим обшлагам на рукавах, по безобразным шляпам и неуклюжему вооружению, по беззаботной походке и по развязности манер тотчас признал за отряд местной милиции. Отряд этот остановился под старым дубом; милиционеры преспокойно составили ружья свои к дереву и уселись на травку выкурить по трубочке. Вильгельм остановился около них и вступил в разговор с молодым человеком, подъехавшим к ним верхом. Пришлось опять выслушать историю о бежавших, и без того уже отлично известную ему, и выслушать с разными замечаниями, которые были не слишком лестны и для молодой парочки, и для родителей. В то же время узнал он, что отряд этот пришел сюда, чтобы действительно взять под стражу вышеупомянутых молодых людей, которые были задержаны в соседнем городке.

Спустя несколько времени вдали показалась повозка, окруженная скорее смешною, нежели грозною стражею из граждан городка. Пребезобразный городской писарь ехал впереди этой стражи и на границе обменялся приветствиями с актуарием, предводителем отряда милиции (тем самым молодым человеком, с которым Вильгельм разговаривал), сопровождая их самыми странными жестами – как у самого края заколдованного круга обмениваются взаимными любезностями при опасных ночных заклинаниях волшебник и вызванный им дух.

Но все внимание зрителей было в это время обращено на ту крестьянскую повозку, в которой, рядышком на двух связках соломы, сидели бедные беглецы. Все смотрели на них с некоторым сожалением, но они почти не обращали внимания на окружающих, а смотрели только друг на друга. Случилось так, что их от соседней деревни пришлось везти в таком неудобном экипаже, потому что сломалась старая коляска, в которой прежде везли красавицу. Она при этом случае упросила, чтобы вместе с нею на телегу посадили и ее милого, которого до этой поры, как виновного в важном преступлении, заставляли идти пешком за ее коляской, закованного в цепи. Цепи эти много способствовали тому, чтобы вид этой нежной группы стал еще интереснее, особенно потому, что молодой человек, несколько раз наклонявшийся, чтобы целовать руки своей милой, был вообще чрезвычайно красив и ловок в своих движениях.

– Мы очень несчастливы! – воскликнула молодая девушка, обращаясь к окружающим, – но мы вовсе не настолько виноваты, насколько это может казаться со стороны. Жестокие люди так награждают за верную любовь, и родители, нимало не заботясь о счастье своих детей, вырывают, однако же, их из объятий радости, которая наступает для них после долгих, долгих и невеселых дней!

Между тем как окружающие различно изъявляли им свое участие, актуарий и писарь успели окончить свою церемонную беседу. Повозка покатилась далее, а Вильгельм, которого более всех других занимала участь этих влюбленных, поспешил по тропинке обратно к городу, чтобы прежде их прибыть туда и познакомиться с городским судьей. Но едва только он подъехал к дому присутственных мест, в котором все было уже на ногах и все приготовлено к приему беглецов, как встретился ему актуарий, который принялся опять за подробный рассказ о происшествии, от чего перешел к нескончаемым похвалам своей лошади, только что вчера выменянной им у жида. Это помешало Вильгельму завести с ним какой бы то ни было другой разговор, а тут уж и несчастная парочка подъехала к саду позади дома и через особую маленькую калиточку была тихомолком проведена в дом. Вильгельм похвалил актуария за то, что он так человечно отнесся к несчастным влюбленным, хотя собственно тот хотел этим только насолить собравшейся перед домом публике, лишив ее приятной возможности полюбоваться унижением своей согражданки.

Судья был не особенным любителем подобных чрезвычайных случаев, потому что при этом обыкновенно он делывал промахи, за которые ему крепко доставалось от княжеского правительства. Медленно прошел он в залу заседания, куда последовали за ним некоторые из значительнейших граждан, Вильгельм и актуарий.

Сначала ввели красавицу, которая вошла без всякой наглости, просто и с сознанием собственного достоинства. И по одежде ее, и по манерам видна была в ней девушка, желающая держать себя прилично. Прежде нежели ее спросили, она начала говорить о своем положении и говорила довольно недурно.

Актуарий приказал ей замолчать и занес перо над листом бумаги. Судья принял серьезный вид, взглянул на него, откашлялся и спросил у бедной девушки, как ее зовут и сколько ей лет.

– Право, сударь, – отвечала она ему, – мне кажется очень странно, что вы меня спрашиваете о моем имени и летах, тогда как вам очень хорошо известно мое имя и то, что я ровесница вашего старшего сына. На то же, что вы пожелаете узнать от меня, и на все, что вы должны знать, я охотно отвечу вам без всяких изворотов. Со времени второй женитьбы отца мне нехорошо жилось дома. Я уже несколько раз имела бы возможность прекрасно выйти замуж, если бы только мачеха моя, опасаясь требований приданого со стороны женихов, не расстроила все представлявшиеся мне партии. И вот теперь познакомилась я с молодым Мелина, полюбила его, и так как мы заранее предвидели препятствия, предстоящие нашему союзу, то и решились вместе искать по свету счастья, которое не дано было нам видеть дома. Я не взяла с собою ничего, не принадлежавшего мне, бежали мы не как воры и не как разбойники, и мой любовник не заслуживает вовсе того, чтобы его влекли сюда связанного, в цепях. Князь наш справедлив и, конечно, не похвалит этой жестокости обращения. Если мы и заслуживаем наказания, то, конечно, уж не такого.