Ученические годы Вильгельма Мейстера - Гёте Иоганн Вольфганг

Старый судья тут решительно растерялся и смутился. Начальственная головомойка, казалось ему, готова обрушиться на его голову, а быстрая и связная речь молодой девушки совсем расстроила в голове его план протокола. Еще более был он смущен, когда она, сколько ни повторяли ей обычные вопросы, прямо стала уклоняться от ответа на них и настойчиво ссылалась на то, что уже было ею сказано.

– Я не преступница, – сказала она. – Меня везли сюда ради срама на связках соломы, но помните, что есть, кроме вашего, еще высший суд, который снимет с нас это временное бесчестье.

Актуарий между тем все записывал слова ее и шепнул судье, чтобы тот продолжал допрос, что он после составит из него формальный протокол.

Старик ободрился и начал по обыкновенной форме, сухо и грубо, расспрашивать девушку о сладостных тайнах любви.

Вильгельм покраснел за него, и щеки милой преступницы вдруг покрылись очаровательною краской стыдливости. Она молчала упорно, пока самое смущение наконец не придало ей смелости.

– Будьте уверены, – сказала она, – что у меня бы хватило духу высказать всю правду, если бы даже и против себя самой пришлось говорить. Не вам смутить меня и поколебать мое мужество! Да, с той самой минуты, как я убедилась в его любви и преданности ко мне, я уже стала смотреть на него как на своего супруга, и я все дозволяла ему, чего требует любовь и в чем сердце не может отказать любимому. Делайте же теперь со мною все, что вам вздумается! И если я с минуту не решалась откровенно высказаться перед вами, то причиною этому мог быть только страх за моего милого, для которого я боялась дурных последствий от моего признания.

Услышав эти слова, Вильгельм получил высокое понятие о молодой девушке, между тем как приказные признали ее открыто за наглую девку, а присутствовавшие в суде граждане благодарили Бога за то, что в их семействах ничего подобного не случалось да и слыхано не было.

Вильгельм мысленно перенес в эту минуту свою Марьянну пред лицо судьи – он влагал ей в уста еще более прекрасные слова, вносил в ее признание еще более чистосердечия и благородства. Им овладело живейшее желание помочь во что бы то ни стало обоим влюбленным. Он и не скрыл этого желания и тихонько попросил нерешительного судью поскорее покончить с этим делом, так как все уже совершенно ясно и никакие дальнейшие расследования не оказываются более нужными.

Благодаря этому молодую девушку вывели из залы, а на ее место ввели ее возлюбленного, сняв с него оковы перед входом. Он, по-видимому, более был озабочен своею участью. Ответы его были положительнее, нежели ответы девушки, и он, с одной стороны, выказал менее геройской смелости, зато обратил на себя общее внимание определенностью и последовательностью своих показаний.

И этот допрос был вскоре окончен; он отличался от предыдущего только тем, что молодой человек, желая пощадить свою подругу, настойчиво отвергал то, что уже и без признания его было всем известно.

Затем ввели опять молодую девушку, и между ними обоими произошла сцена, которая окончательно привязала к ним нашего героя. Здесь, в неприветной зале присутствия, собственными глазами увидел Вильгельм то, что обыкновенно происходит только в романах и комедиях, – борьбу взаимного великодушия и силу любви в несчастии.

– Неужели же это всегда так бывает, – сказал он сам себе, – что боязливая нежность, скрывающаяся от солнечного света и от лица людей, допускающая наслаждения только в совершенном уединении, под покровом глубочайшей тайны, – неужели эта нежность, вызванная на свет Божий враждебным случаем, всегда выказывается более мужественною, более твердою и храброю, нежели шумные и величавые страсти?

К его удовольствию, все дело не слишком долго затянулось. Обоих молодых людей посадили в довольно сносное заключение, и если бы это было возможно, то Вильгельм сегодня же думал препроводить молодую девушку к родителям, потому что вообще он твердо решился быть в этом деле посредником и всеми силами способствовать счастливому и благополучному соединению любящих. Он попросил у судьи позволения поговорить с Мелина наедине, и позволение это было дано ему без всяких затруднений.

Глава XIV

Разговор новых знакомцев очень скоро стал и оживленным, и откровенным. Когда Вильгельм пояснил убитому горем юноше свое отношение к родителям молодой девушки, предложил себя в посредники и обнадежил его, печальное и озабоченное лицо заключенного прояснилось, он почувствовал себя снова на свободе, примирившимся с родителями своей возлюбленной, и перевел разговор на свои будущие занятия и положение.

– В этом отношении вам нечего затрудняться, – сказал ему Вильгельм. – Вы оба кажетесь мне от природы предназначенными на то, чтобы снискать свое счастье в избранном вами занятии. У вас приятная наружность, звонкий голос, чувствительное сердце – чего же лучше желать для актера? И мне очень приятно будет, если я смогу служить вам какими-нибудь рекомендациями.

– От души благодарю вас, – отвечал ему юноша, – но едва ли мне удастся воспользоваться вашими предложениями, потому что я, если будет возможно, постараюсь не возвращаться на сцену.

Вильгельма это очень удивило: он был твердо уверен, что как только этот молодой актер выйдет вместе с юною женою из заключения, так тотчас же поступит на сцену. Это казалось ему настолько же естественно и необходимо для него, как вода для рыбы. Ни на минуту не усомнился он в намерениях его – и вдруг, к удивлению своему, должен был узнать противное. Помолчав, он сказал:

– Нехорошо вы делаете.

– Да, я уж решился не возвращаться более в театр и предпочту взять на себя какую бы то ни было гражданскую должность, если только мне дадут ее.

– Странное решение! Не могу похвалить его. Мне кажется, что неблагоразумно было бы без особенной причины изменять избранный нами образ жизни, да к тому же я не знаю ни одного положения общественного, которое бы более представляло приятностей, более обещало в будущем, чем положение актера.

– Видно, что вы актером не были, – отвечал Мелина.

На это Вильгельм сказал ему:

– Величайшая редкость, чтобы человек мог быть доволен своим положением! Он постоянно желает добиться того, в котором видит своего ближнего и из которого ближний этот, в свою очередь, стремится выйти.

– И все же остается разница между худым и худшим. Меня ведь не какое-нибудь непостоянство подстрекает, а опыт вынуждает выйти из теперешнего положения. Нет в свете более неверного, более тяжкого и более горького куска хлеба, чем актерский. Право, мало чем он может быть поставлен выше простого нищенства. Сколько приходится актеру выносить от своих товарищей и пристрастия директора, от переменчивости вкусов и прихотей публики! Для всего этого нужно, чтобы на нас была такая же толстая шкура, как на тех медведях, которых водят на цепи вместе с собаками и обезьянами, бьют палкой и потом заставляют перед детьми и чернью плясать под звук волынки.

Вильгельм думал про себя много такого, что, однако же, не хотел высказать в лицо молодому собеседнику своему, а потому он только издалека продолжал его расспрашивать, и тем подробнее, тем искреннее продолжал тот высказываться.

– Разве не тяжело видеть, – сказал Мелина, – как директор в ноги принужден кланяться каждому городскому советнику, лишь бы получить разрешение на возможность приобрести два-три лишних гроша во время четырех недель ярмарки. Я часто жалел нашего директора, который был недурным человеком, хоть он мне, вообще говоря, и много подавал поводов к неудовольствиям. Хороший актер заставляет его повышать цену, а от плохих он не знает как и отделаться, а чуть только задумает хоть сколько-нибудь приравнять свой доход с расходами, как публика тотчас жалуется на дороговизну, театр пустеет, и приходится играть с грехом пополам, чтобы совсем не погибнуть. Нет! Уж так как вы, по вашим собственным словам, принимаете участие в нас, то я прошу вас: поговорите посерьезнее обо мне с родителями моей возлюбленной! Пусть мне доставят здесь хоть какое-нибудь, хоть небольшое место писца или сборщика, и я буду считать себя совершенно счастливым.