Ученические годы Вильгельма Мейстера - Гёте Иоганн Вольфганг

Как же он был поражен, когда ему впервые пришлось быть у своей возлюбленной и сквозь окружавший его туман счастья он взглянул около себя на столы, на стулья, на пол. Всюду разбросаны были в страшном беспорядке остатки и клочья минутных, легких и обманчивых нарядов, подобных блестящей чешуе, только что сорванной с рыбы. Щетки и гребни, платки, помады и мыло вместе со всеми признаками употребления своего тоже бросались в глаза. Ноты, роли и башмаки, белье и дорогие искусственные цветы, баулы, шпильки, баночки румян и ленты, книги и соломенные шляпки – все это покоилось рядом, и все было покрыто одним общим покровом пыли и пудры. Но так как Вильгельм в присутствии ее мало обращал внимания на все остальное, так как ему становилось милым все, что ей принадлежало, до чего она прикасалась, то он под конец стал уже находить некоторую прелесть в этом страшном беспорядке – такую прелесть, о которой он никогда не мог и понятия иметь среди своей домашней роскошной обстановки. И когда ему случалось снимать с фортепьяно ее корсет, чтобы добраться до клавишей, когда он перекладывал со стула на постель какое-нибудь ее платье, чтобы очистить себе место, когда она сама, бывало, выказывала перед ним с полнейшей непринужденностью много такого, что обыкновенно стараются из приличия скрыть перед другими, – тогда ему только все казалось, будто он с каждой минутой становится ближе и ближе к ней, как будто и самая связь между ними укрепляется какими-то невидимыми, но неразрывными узами.

Не так, однако же, легко примирялся он с поведением других актеров, с которыми несколько раз встречался у нее еще в период первых своих посещений. Вечно праздные, они, казалось, нимало не заботились о главной цели своей жизни, о призвании своем. Никогда не слыхал он, чтобы они толковали о поэтическом значении пьесы, чтобы они правильно или неправильно судили о ней; постоянно решали они между собой только один вопрос: что может доставить та или другая пьеса? эффектна ли она? долго ли она продержится на сцене? как часто можно будет давать ее? И только в таком роде и были все их вопросы и замечания. Затем обыкновенно начинались нападки на директора, что он, мол, слишком скуп на жалованье и в особенности несправедлив к такому-то и к такому-то, потом нападки на публику, которая будто бы редко удостаивает вниманием своим того, кто его действительно заслуживает; толковали еще иногда и о том, что немецкий театр со дня на день становится все лучше и лучше, что актеры более и более начинают заслуживать ото всех почета, но что их все еще не умеют ценить достаточно, и т. п. Затем говорилось еще очень много о кофейнях и публичных садах и о том, что там произошло, о том, сколько долгов у того или другого товарища и сколько с него производится вычетов; говорили о несоразмерности недельного жалованья, о кознях противной партии, причем опять-таки разговор возвращался к тому значительному и вполне заслуженному вниманию, каким их удостаивала публика, и не бывало забыто влияние, оказываемое театром на цивилизацию отдельных народов и даже всего мира.

Все эти мысли, которые когда-то так тревожили Вильгельма, теперь опять пришли ему в голову, между тем как он на своей лошади медленно ехал по дороге к дому, обдумывая все случившееся с ним. Своими глазами пришлось ему видеть ту суматоху, которая была произведена бегством молодой девушки в семействе добрых бюргеров, да и в целом городке. Все, виденное им на дороге, под дубом и в присутственной зале, и самые воззрения Мелина, и все остальное представилось ему опять очень живо и привело его бойкий, пытливый ум в некоторого рода беспокойство, которого он не мог долго выносить, почему дал шпоры коню и поспешил в город.

Но и тут суждено было ему встретить новые неприятности. Вернер, его друг и предполагавшийся зять, ожидал его, чтобы завести с ним серьезный, важный и неожиданный для него разговор.

Вернер был одним из положительных людей, очень определенных в своем круге действий, одним из тех, которых обыкновенно называют холодными, потому что они при случае не загораются ни быстро, ни видимо для кого бы то ни было, – вот почему и самые сношения его с Вильгельмом были постоянной борьбой, которая, однако же, только более и более способствовала скреплению их дружбы, ибо, несмотря на то что они были совершенно различных взглядов на вещи, каждый из них находил в другом то, что ему было нужно. Вернер бывал очень доволен, когда ему от времени до времени удавалось обуздать и сдержать своего друга, очень умного, но все же иногда способного к увлечениям; Вильгельм, в свою очередь, просто торжествовал, когда успевал в каком-нибудь горячем порыве увлечь за собою и своего благоразумного друга. Так они были заняты взаимным совершенствованием. Они привыкли видеться ежедневно, и можно даже сказать, что желание свидеться друг с другом и поговорить увеличивалось еще более от невозможности вполне совершенно ясно понять друг друга. В сущности же, они, оба прекрасные люди, шли в жизни рядом, близко и к одной цели и никак не могли понять, почему ни один из них не может окончательно привлечь другого на сторону своих воззрений. Вернер замечал с некоторого времени, что Вильгельм стал реже ходить к нему, что он коротко и рассеянно начал говорить даже о самых любимых своих предметах, что он более уже не вдается в оживленное развивание причудливых идей, постоянно служащее верным признаком свободного состояния души, которую присутствие друга успокаивает и радует. Пунктуальный и осторожный Вернер стал было сначала винить в этом свой собственный образ действий относительно Вильгельма, пока наконец кое-какие городские слухи не навели его на настоящий след, а некоторые неосторожные поступки самого Вильгельма не заставили убедиться в справедливости слухов. Он принялся за расследование и вскоре открыл, что Вильгельм несколько времени тому назад открыто посещал одну актрису, говорил с ней в театре, провожал ее домой. Он бы был просто в отчаянии, если бы узнал и о личных свиданиях его с нею, потому что слышал, что Марьянна кокетка, которая, вероятно, из-за денег завлекает его друга, да к тому же еще и живет на содержании у другого, самого недостойного из своих обожателей. Как только он убедился в справедливости своих подозрений, так тотчас же решился напасть на Вильгельма и был уже вполне готов к приведению своего намерения в исполнение, когда Вильгельм, недовольный и расстроенный, возвратился из своей поездки.

Вернер в тот же вечер, сначала спокойно, а потом с настойчивостью доброжелательства и дружбы, поставил на вид все, что было ему известно, не упустил из виду ни одной черты и постарался излить на Вильгельма всю ту горечь, на которую сдержанные люди бывают обыкновенно с добродетельным злорадством так щедры в отношениях к влюбленным. Это ни к чему не привело, как и следовало ожидать.

Вильгельм отвечал ему с внутренним волнением, однако же с большой уверенностью:

– Ты этой девушки не знаешь! Может быть, внешность и не в ее пользу говорит, но что до меня касается, то я в ее добродетели и верности уверен так же, как в своей любви к ней.

Вернер настаивал на своих обвинениях, предлагал и доказательства, и свидетелей. Вильгельм отверг и то и другое и удалился от своего друга, раздосадованный и потрясенный, в настроении человека, которому неискусный зубной врач только разбередил, но не сумел вырвать больной зуб.

Ужасно неловко было Вильгельму, когда он увидел, что прекрасный образ Марьянны помутился в душе его, почти изуродовался сначала под влиянием дорожных треволнений, а потом благодаря нелюбезности Вернера. Лучшим и вернейшим средством к восстановлению красоты и ясности его почел он, конечно, свидание с нею, и как только наступила ночь, уж он шел обычным путем своим. Она встретила его с живейшею радостью. Он, возвращаясь в город, проехал мимо окон ее, она ожидала его к себе на ночь и, само собою разумеется, очень скоро успела изгнать из души его даже и малейшую тень сомнения. Нежность ее опять возвратила ей все его доверие, и он рассказал ей откровенно, в какой степени и вся публика, и его друг были виноваты перед нею.