Ученические годы Вильгельма Мейстера - Гёте Иоганн Вольфганг

«Под милым мне покровом ночи, которая так часто заставала меня в твоих объятиях, сижу я, думаю о тебе и пишу к тебе, и все, что обдумываю, что собираюсь делать, – все это только для тебя одной. О Марьянна! Я теперь чувствую то же, что чувствует жених, когда он – полный предвидениями того нового мира, который должен будет открыться в нем и благодаря ему, – стоит в церкви на свадебном ковре и между тем, как совершается священнодействие, уносится своею сладострастною мыслью к той таинственной завесе, из-за которой уже слышится ему сладкий шепот наслаждений любви.

Я наконец решился через несколько дней расстаться с тобою. Мне было даже не трудно сделать это в надежде, что я вознагражу себя вскоре за это лишение, что я вскоре сделаюсь твоим навеки и останусь вполне твоим. Должен ли я еще раз повторять, чего желаю от тебя? Да, это нужно повторить: мне кажется, что ты меня до сих пор еще не поняла. Как часто я старался отыскать в сердце твоем желание навеки соединиться со мною – и отыскивал его с осторожностью, свойственною той преданности, которая не решается много говорить, потому что постоянно слишком многого требует. Ты, конечно, это понимала, так как и в твоем сердце давно уже должно было зародиться то же самое желание; ты должна была чувствовать его и в поцелуях моих, и в безмятежном покое тех счастливых вечеров, которые мы проводили вместе. Только тут узнал я твою скромность, и как усилилась от этого моя любовь! Где бы другая употребила в действие свое искусство, чтобы от излишнего зноя лучей поскорее созрело решение в сердце любовника, чтобы поскорее вынудить у него признание и обязать его клятвой, – там ты отстраняешься, стараешься не заглядывать в полуоткрытое перед тобой сердце своего возлюбленного и скрываешь свою готовность сочувствовать ему под личиной внешнего равнодушия. Но я тебя понимаю! Каким бы я был жалким человеком, если бы я по этим признакам не угадал чистой, бескорыстной любви твоей, сбереженной тобой только для друга твоего! Доверься мне и будь спокойна! Мы принадлежим друг другу, и утраты не существуют для нас, потому что мы и живем друг для друга!

Прими же ее, эту руку! Прими торжественно еще этот излишний знак любви! Все радости любви уже испытаны нами, но нам готовятся новые блаженства в осуществлении мысли о том, что они будут длиться вечно. Не спрашивай, как это должно сбыться, не заботься об этом! Судьба сама заботится о любящих, и тем легче это ей, что они всегда и немногим бывают довольны.

Сердцем я уже давно покинул родительский дом; оно так же неразлучно с тобою, как душа моя постоянно неразлучна с театром. О, милая моя! Дано ли хоть кому-нибудь из людей такое счастливое сочетание желаний, какое послано судьбой мне? Сон не смыкает очей моих, и любовь твоя и твое счастье вечною зарею освещают жизнь мою.

Едва могу воздержаться от желания сейчас же бежать к тебе, сейчас же вынудить у тебя согласие и после этого завтра же рано утром пуститься в путь и стремиться к достижению своей цели. Нет, хочу совладать с собою! Не хочу необдуманно делать глупые, безрассудные шаги; план мой уже набросан, и я думаю спокойно приводить его в исполнение.

Я знаком с директором Серло и прямо направлюсь к нему. С год тому назад он часто ставил своим актерам в пример мою ревностную привязанность и стремление к сцене и, вероятно, примет меня с удовольствием. В вашу же труппу я по многим причинам не желал бы поступить, к тому же Серло так далеко отсюда, что мне нетрудно будет даже и скрыть первые шаги мои на сцене. Небольшое жалованье назначат мне ведь там тотчас по вступлении, а между тем я ознакомлюсь с публикой, с самою труппой и потом уж переведу туда и тебя.

Марьянна, видишь ли ты, к каким усилиям над собою я способен, лишь бы только приобрести уверенность, что ты действительно будешь моею. Даже трудно мне и представить, как это я тебя так долго не увижу, как оставлю тебя здесь одну. Но когда я себе представляю твою любовь, обеспечивающую меня от всяких опасений, и если ты исполнишь просьбу мою: перед алтарем теперь же подать мне руку – о! тогда я уеду отсюда совершенно успокоенный. Для нас с тобой это будет, конечно, только внешним обрядом, но каким прекрасным обрядом! – благословение небесное снизойдет на наше земное счастье. По соседству, в одном из рыцарских владений, нетрудно будет устроить нам это тайно. Для начала у меня денег довольно; поделимся, и на обоих нас хватит, а прежде нежели это будет истрачено, Бог поможет нам.

Да, милая, я решительно ничего не опасаюсь. То, что начато с таким веселым и радостным чувством, должно и кончиться счастливо. Я никогда не сомневался, что мы можем иметь успех в жизни, если только глядим на нее серьезно, и я чувствую в себе достаточно мужества для того, чтобы заработать хлеб не только для себя одного, но и для нескольких. Многие говорят, будто бы люди неблагодарны, – не вижу я, чтобы они были неблагодарны, если только мы умеем быть им действительно полезными. У меня душа горит при мысли, что я, наконец, выступлю на сцену и тем получу возможность в самую глубину сердца всех и каждого проникнуть такою речью, какую все давно уже и пламенно желают слышать. И как я всегда волновался при своей постоянной страсти к театру, видя, что жалчайшие люди тоже способны воображать себе, будто и они могут сказать великое, дивное слово сердцу нашему! Звук, произведенный фистулой, может, по их мнению, выйти более чистым и прекрасным, – трудно даже и представить себе, до какой степени такие молодцы грешат против искусства своею грубою неумелостью.

Театр часто вступал в борьбу с церковной кафедрой [5]. Казалось бы мне, что они бы не должны враждовать друг с другом, желательно бы было, чтобы и тут и там Бог и природа прославлялись только истинно благородными людьми. Это не мечты, дорогая моя! Как у сердца твоего я мог почувствовать, что ты любишь, так хватаюсь я за блистательную мысль и говорю… не хочу высказывать, но хочу надеяться, что мы некогда явимся людям четою добрых гениев, чтобы раскрывать их сердца, трогать их души и готовить им небесные наслаждения, – как находил я на твоей груди блаженство, которое всегда должно быть называемо небесным, потому что в эти минуты мы выходим из самих себя, чувствуем себя парящими над собою.

Не могу, однако, закончить; я уж слишком много сказал – и не знаю, все ли высказал, что тебя касается, ибо никакими словами не могу я выразить движений колеса, которое вертится у меня теперь в сердце.

Прими же это письмо, любовь моя! Я его еще раз перечел и нахожу, что должен бы начать его сызнова, однако же оно содержит в себе все, что тебе необходимо знать, что должно быть для тебя предуготовлением к тому близкому времени, когда я снова возвращусь в твои объятия со всем веселием сладчайшей любви! Я теперь кажусь себе пленником, который в темнице своей, прислушиваясь к каждому шороху, подпиливает свои оковы.