– Ничего особенного, дайте руку.
Кузьма вытер вспотевшую ладонь о штаны и протянул руку. Я нарисовал на ней руну «Переноса». Ко мне перекинулась нить энергии мужчины. Можно было бы воспользоваться силами Семена или самой Феклы, но я боялся им навредить, а в таком мужчине, как Кузьма, сил намного больше. Потребуется много энергии, очень много.
– Ну что ж, приступим, – сказал я, и женщина всхлипнула.
Впечатлилась моим рассказом. И хорошо, мешать не будет.
Склонившись над Семиной мачехой, я первым делом нанес руну «Исцеления», чтобы снять головную боль. Следом сразу же начал рисовать сложную мощную руну «Правды».
Я еще недостаточно окреп и к тому же мало копил энергии, поэтому без помощи Кузьмы не смог бы ею воспользоваться, но сейчас есть все шансы на то, что руна получится.
Как только я нанес первый знак – вертикальную линию, символизирующую прямоту и честность, Фекла подала голос:
– Кажись, мне легче стало.
– Лечение только началось. Не двигайтесь, а то все вернется назад, – строго сказал я.
К первому знаку с правой стороны я пририсовал две диагональные линии, образующие стрелку – символ устремления к свету и истине.
– Сердце быстро забилось. Вот‑вот выскочит, – пожаловался Кузьма.
– Потерпите, лечение нельзя прерывать.
Друг за другом я рисовал остальные знаки, которые забирали мою энергию и высасывали жизненные силы из мужчины. Другого пути доказать невиновность Семена я не виделя не видел, чтобы доказать невиновность Семена. Распутная, лживая бестия совсем вскружила голову взрослому мужчине, который ожесточился на собственного сына и перестал ему доверять. Пора положить конец бесконечному вранью, порочащему честного, наивного юношу.
Перед тем как нанести последний знак, я поднял взгляд на Семена. Тот побледнел и обеспокоенно смотрел то на меня, то на отца. Нам обоим было плохо. Меня мелко трясло, бросило в жар, и дыхание участилось, а Кузьма держался за бешено стучащее сердце и тяжело дышал.
– Осталось чуть‑чуть, – еле слышно сказал я Семену, и тот кивнул.
Я поднес дрожащую руку к шее женщины, которая замерла, как изваяние, и провел пальцем короткую горизонтальную черту – символ опоры на правду. Черта получилась еле видимая, но все равно сработала. Руна вспыхнула и пропала.
– Все, вы здоровы, – выдохнул я и, опираясь о стол, добрался до своего места и быстро осушил кружку со сладким чаем.
– И впрямь чувствую себя просто замечательно! – обрадовалась она. – Нигде не болит, и такая легкость во всем теле. Так бы и закружилась!
Я посмотрел на Семена и, встретившись с ним взглядом, кивнул.
– Ты лучше бате расскажи, что ты в постоялом дворе сегодня делала? – как бы между прочим сказал Семен.
Отец, который сидел, облокотившись о стол, и пытался восстановить сбившееся дыхание и скачущее сердце, бросил на сына угрюмый взгляд.
Фекла же, пребывая все в том же приподнятом настроении, принялась говорить:
– Павлик – душа моя, там живет. К нему каждый день и бегаю. Не могу без него прожить ни дня. Так и тянет меня к нему.
Кузьма уставился на нее ошарашенным взглядом, а женщина будто ничего не замечала и продолжала топить саму себя.
– Я ведь с Павликом уже третий год как живу. Жалко, что на ночь приходится домой возвращаться, а то бы вообще из его комнаты не выходила. Как вспомню о нем, так сердечко и тает. Люблю его больше жизни.
Мужчина не мог поверить своим ушам, а Семен с облегчением выдохнул и, подмигнув мне, продолжил:
– Куда из дома деньги и украшения пропали?
– Павлику отнесла. Он у меня на карточные игры очень падок. То одному проиграется в пух и прах, то другому. Вот и приходится его выручать. Ни копейки себе не оставляю, все Павлуше несу. Он ведь у меня такой умелый, такой головастый, а на работу не берут. Завидуют, наверное. Да и как не завидовать, когда такой красавец.
– Зачем про меня бате врала?
– Так ведь мешаешь ты мне. Не хочу наследство с тобой делить.
– Какое наследство? – вступил я в разговор. – Кузьма – сильный, здоровый мужчина. Ему еще жить и жить.
– Да как же жить, если Павлуша хотел его колуном по голове ударить и под копыта лошади подложить, чтобы все подумали, будто лошадь его лягнула.
В это время действие руны начало проходить. Фекла нахмурила брови, потерла виски и, встретившись с взглядом с Кузьмой, испуганно вскрикнула.
– Павлуша, говоришь? – грозно прорычал мужчина, испепеляя ее взглядом, полным ненависти и презрения.
– Ой, пошутила я. Все‑все неправда. Никакого Павлушу не знаю, в постоялый двор не хожу, – скороговоркой проговорила она, вскочила на ноги и попятилась к двери.
– Лучше убирайся по‑хорошему, пока не придушил, – сквозь зубы процедил Кузьма и поднялся со своего места.
Фекла испуганно взвизгнула и бросилась на улицу. Когда послышался скрип калитки и звук быстро удаляющихся шагов, Кузьма рухнул на лавку и обхватил лицо руками.
Мне было жаль его, ведь так тяжело разочаровываться в близком человеке. Но другого выхода не было. Уж лучше горькая истина, чем ласковая ложь.
– Оставайся здесь, – шепнул я Семену. – Отца сейчас лучше не оставлять одного.
Тот кивнул.
Я с трудом поднялся из‑за стола и поплелся к выходу. Руки и ноги будто налились свинцом.
– Это ты сделал? – глухо спросил Кузьма, убрав руки от мокрых глаз.
– Да, это я заставил ее говорить правду, – признался я.
– Но я не просил тебя этого делать.
– Семену было плохо, и я посчитал, что обязан вмешаться.
Кузьма бросил на меня долгий изучающий взгляд и кивнул. Я вышел на улицу и направился в сторону дома. Ну и денек сегодня.
* * *
На следующее утро я проснулся и первым делом услышал мелодию. Вскочив на ноги, выбежал из приемной и увидел Алевтину, которая сидела у печи, чистила картошку и еле слышно напевала. Увидев меня, она замолчала и смущенно опустила глаза.
– У тебя очень приятный голос. Продолжай петь, тебе пойдет на пользу, – сказал я, и тут мне пришло в голову, что я вообще ничего не знаю о культурном развитии этого мира.
На улице часто встречал музыкантов, которые играли на различных инструментах и выпрашивали денег, но ведь это не идет ни в какое сравнение с теми представлениями и сложными музыкальными многоголосными композициями, которые частенько показывались в зале торжеств нашего дома.
Я решил узнать об этом у Семена, который все еще не вернулся от отца.
Ерофей еще храпел, поэтому я взялся сам растапливать печь. Алевтина больше не пела. Дочистив картошку, она вышла на улицу выгуливать щенка.
– Прошу простить, – в дом забежал запыхавшийся Семен и, вымыв руки, принялся за приготовление завтрака. – Вчера допоздна с батей за столом просидели. Плохо ему, горюет, но мачеху видеть не хочет. С утра велел собрать все ее вещи и за забор выставить, потому я и опоздал. Сам же он пошел к мировому судье, чтобы развестись с этой змеей.
Он промыл пшено, залил молоком и убрал чугунок в печь. Я же опустился за стол и наблюдал за ним. Парень явно рад избавиться от ненавистной мачехи, но в то же время я видел, как он переживает за отца. Хоть и молод, а понимает, что может чувствовать мужчина, которого предала любимая женщина.
– Я ведь даже не думал, что она такая, – Семен принялся нарезать еще теплый хлеб, который купил по пути. – Получается, что замуж она за батю вышла только ради того, чтобы с него деньги тянуть и своего любовничка содержать. А ведь как искусно притворялась, что любит его. Я ведь думал, что она так отца любит, что из ревности хочет от меня избавиться, а получается, ей наследство было нужно. Вот ведь дрянь какая. Лишь бы только на моем пути не встретилась, а то не сдержусь, – пригрозил он и с силой воткнул нож в деревянную доску, на которой нарезал хлеб. – Актрисулька чертова.
– Кстати, – вспомнил я. – В городе показывают представления с актерами, музыкантами и декорациями?
