Морок Анивы - Рудашевский Евгений

В записях не было ни намёка на то, куда Паша, выкрав дневник, отправился, и Соня переключилась на фотографии. Лишний раз убедилась, что они бесполезны. Вернулась к бумагам. Изучила информацию о краеведческом музее, об административном здании, о каталоге музейных предметов. Заново читать о митинге солидарности не стала, но выхватила дважды обведённое имя мастера энерго-механического цеха, который так страстно восхищался мужеством своих британских братьев по классу. Неписалиев! На обороте Паша написал: «Вряд ли совпадение. Инициалы подходят, и фамилия редкая. Это он! Наверняка там нашёл, а потом увёз на Курилы», – и Соня уже не сомневалась, что Паша имел в виду Неписалиева из заметки. Фамилия действительно редкая. Она была в инвентарной книге из сейфа Нины Константиновны, и Соня сразу обратила на неё внимание, только не вспомнила, где встречала раньше, а ведь именно Неписалиев, тогда живший на острове Итуруп, передал экспонат «КП 7231/1» сотрудникам музея. Добравшись до инвентарной книги, Паша ухватился за него. В корсаковском архиве узнал, что до переезда на Курилы Неписалиев жил в селе Новиково, понадеялся найти там вещи японского маячника и отправился туда.

– Звучит правдоподобно, – прошептала Соня.

В одной из Пашиных книг она отыскала разворот с картой и увидела, что юг Сахалина напоминает протянутую к Японии клешню из Тонино-Анивского полуострова и полуострова Крильон. С запада её омывали воды Японского моря, с востока – Охотского, а внутри, зажатый клешнёй, держался залив Анива, и на берегу залива располагалось то самое Новиково. Построенное примерно на полпути от Корсакова до «Анивы», оно было ближайшим к маяку населённым пунктом, а значит, у Сони появилась надёжная зацепка. Она предчувствовала, что Новиково окажется захолустным уголком, однако от Южно-Сахалинска его отделяли скромные восемьдесят километров, и трудностей поездка не предвещала.

Соню ждало путешествие в глубь Тонино-Анивского полуострова, отделённого от основной части Сахалина цепочкой лагунных озёр и почти целиком занятого горной грядой. Соня гадала, сумеет ли при необходимости из Новикова выдвинуться напрямик к мысу Анива, сумеет ли договориться с местными рыбаками, чтобы они забросили её на маяк. С таким тщанием изучала в общем-то бесполезную из-за мелкого масштаба карту, словно надеялась разглядеть точку, в режиме реального времени отображающую Пашины перемещения, и чуть южнее Новико́ва в самом деле поймала красную пульсирующую метку. Потом ещё одну. Метки множились, хаотично двигались, и Соня, зажмурившись, отложила книгу.

Женщина-администратор за стойкой ресепшен нехотя отвлеклась от телефонного разговора и отыскала в интернете расписание новиковских автобусов. Они отправлялись из Корсакова три раза в неделю, и ближайший рейс ожидался в четверг, то есть завтра.

– В шесть утра.

– В шесть утра? – обрадовалась Соня.

– Ну да. – Администратор явно не нашла тут повода для радости. – Послезавтра будет в пять вечера.

– А в воскресенье будет в час дня.

– Зачем спрашивать, если знаете?

– Я ещё не знала, что знаю.

Администратор посмотрела на Соню с недоумением, и Соня не сдержала улыбки. Уже видела расписание автобуса в записях Паши, но тогда решила, что «Чт. 06:00, Пт. 17:00, Вс. 13:00» – это график работы корсаковского архива. Теперь окончательно убедилась в правильности своего выбора и сказала, что хочет вернуть Пашины вещи в камеру хранения. Администратор, заглянув в компьютер, пробурчала, что постоялец из двадцать седьмого номера вещей не оставлял.

– Точно? То есть… Может, вы не того постояльца смотрите?

– Ни один постоялец из двадцать седьмого номера не оставлял.

– Но…

– Вы хотите оставить чемодан?

– Хочу.

– Ну так в чём проблема?

– И на нём будет бирка двадцать седьмого номера?

– Нет. На нём будет бирка вашего номера.

Соня сообразила, что вчерашний администратор на всякий случай удалила запись о Пашиных вещах, и притихла. Сбегала за чемоданом, подождала, пока администратор закроет камеру на ключ, попросила её заказать такси на четыре утра и, довольная, вернулась в номер.

Больше ворочалась, чем спала. Не доверяла телефону и оставила телевизор включённым. Просыпаясь, сверялась с экранными часами. Они иногда успевали отсчитать только две-три минуты, и ночь разбилась на множество коротких промежутков, наполненных суетливыми снами, которые Соня, открыв глаза, мгновенно забывала. К назначенному времени вышла из гостиницы и не меньше получаса простояла на крыльце. Такси опоздало. Водитель заверил Соню, что она не пропустит автобус, более того, приедет заранее, и не было никакой необходимости дёргать его в такую рань. Когда они выкатились на Сахалинскую, Соня взглянула на навигатор и успокоилась – до Корсакова их ждала свободная дорога.

Редкие машины проносились мимо по проспекту Мира, и Соня ещё долго слышала звук их отдаляющегося двигателя. По обе стороны проспекта из глубины сумрачных дворов собаки вели затяжную перекличку, затем их лай утонул в размеренном бите включённой водителем музыки. Иван Валеев пел: «Моя новелла в музыке молодела. В танце ты холодела. Ты так давно хотела», – и нагонял тоску не меньше, чем морось за окном машины. Откинувшись на подголовник, Соня смотрела, как мигают светофоры на пустых переходах, ловила редкие, словно украдкой зажжённые окна серых домов, а колонки надрывались: «Я самый молодой, чувствую своей душой. Я самый-самый молодой, музыка, давай накрой».

До поворота на Инженерную по навигатору вела ярко-зелёная полоса. После поворота вроде бы ничего не изменилось – Южно-Сахалинск продолжился, – но полоса перекрасилась в серый, будто Соня, выехав за границу предсказуемой территории, устремилась в полнейшую неизвестность. Чуть позже городскую застройку в самом деле сменил ночной лес. Уличные фонари пропали, и к обочине дороги подступила утомляющая однообразием тьма. Убаюканная ровным ходом машины, Соня задремала.

Неподалёку от села Дачное водитель приоткрыл окно. В салоне ощутимо запахло морем, и сонливость уступила место предвкушению. Доверившись навигатору, Соня ждала справа залив Анива. Искала малейший просвет в полосе чёрных кустов. Не находила и расстраивалась. Потом кусты расступились. За ними открылся туманный простор. Соня всё равно не увидела залив, но ощутила его присутствие. Облизнула губы и уловила вкус соли. Попробовала вспомнить, когда в последний раз была на море. Осознала, что на море ей бывать не доводилось, затем вернулась к мысли о том, зачем едет в Корсаков, и на неё навалилась тревога. Залив больше не радовал. Его во́ды унесли не одну жизнь. Возможно, и Пашину тоже.

Соня едва разглядела погружённую в сон, будто заброшенную Третью Падь, а Вторую и Первую Падь не увидела вовсе – дорога повела в сторону от побережья, и об их существовании Соня узнала лишь по высвеченным фарами указателям. Следом заметила указатель «Корсаков», но сам город начался не сразу, да и начался как-то урывками, неуверенно. Ближе к железнодорожному вокзалу появились уличные фонари, в домах проклюнулись огоньки зажжённых ламп, и Соня наконец почувствовала, что действительно едет по городу. Дорога по-прежнему пустовала. Соня уточнила, правда ли автобус до Новикова отправляется с автовокзала.

Водитель долго молчал и, казалось, готовился подробно объяснить, где ждать автобус, но в итоге пожал плечами:

– Надо местных спрашивать. Но помню, где тут хорошие пянсе с капустой.

Чуть позже добавил:

– Их быстро сметают. Вкусные, собака. По девяносто рублей.

Потом спросил:

– Показать? Это на Гвардейской.

Соня отказалась и, рассчитавшись с водителем, вышла из машины. Ждала полноценный автовокзал с перронами и кассой, но встретила сиротливую остановку и обшитую белым сайдингом контору с табличкой «Корсаковский автокомбинат». Контора была закрыта. Соня стояла на усыпанном тополиными серёжками тротуаре и всматривалась в жёлтый туман. Пуская первые отблески зари, он ослаб, и неподалёку Соня разглядела светящийся знак «Я люблю Корсаков». За ним возвышалось двухэтажное здание. Кажется, торговый центр. Хорошо хоть, дождь перестал.