Попаданка. Комедия с бытовым огоньком (СИ) - Саринова Елена

— И что, совсем мне шансов нет? — после всех, с профессионально равнодушной скукой озвученных пунктов у меня, вдруг запершило в горле и с трудом стали выдавливаться из него слова. — Да не поверю я. Да ни за что.

— Ну-у, — вновь протянул мужчина, предусмотрительно потянувшись к графину, полному воды. — Есть. Только, Варвара Трифоновна, постараться очень сильно нам придется. Я не назвал еще один предлог для развода. Вот он нам сильнее остальных в данный момент и подойдет.

— И какой?

— Невозможность содержания своей семьи. Уж вы меня простите, городок у нас, да и сама волость мизерна. Я знаю, что вас сослали из столицы. Ведь так? Или это сплетни?

— Именно так.

— А, значит нужно сделать что… Доказать эту невозможность. Ведь я не зря спросил у вас о том, что вы хотите именно сейчас. Можно было нанять адвоката. У вас, кстати, и семейный неплохой. И с этим адвокатом доказать неправомерность действий в отношении поместья Верховцы вашего супруга. Но, в данных обстоятельствах и при такой постановке цели развод ваш это только усложнит. А вот после него опять же при хорошем адвокате можно к возврату власти над наследством присовокупить еще и возмещение в рублях.

— Родион Петрович! — подскочила и я. — Мне нужна конкретика. И-и что нужно сделать от меня?

— А, самая малость, — по-доброму и как-то сочувственно, собрав морщинки возле глаз, усмехнулся тот. — Отказаться от супружеского денежного содержания. И сделать это в скрытой форме. А в это самое время…

— Что⁈ — подпрыгнула я в нетерпении.

— Научиться обеспечивать себя самой… Вы, Варвара Трифоновна, должны доказать суду, что совершенно независимая личность. Именно тогда теряется надобность в вашей семье и опеке над собой.

О, да… Потрясенная осела я назад в покинутое полукресло. Теряется надобность в моей опеке. А еще попутно доказывается нелицеприятность личности ответчика, Его благородия, Аркадия Платоновича Батурина как мужа. Как достойного супруга…

Глава 15

Карачаровские страсти.

(часть 3)…

Улица Верховая с высокими старыми липами, как и прежде была тиха, полна глубоких качающихся теней и… те две собаки сбежали. Да они мотанули еще при виде предыдущего посетителя господина нотариуса, графа Турина. Так и летели меж лип, поджав гордые городские хвосты…

«Поесть и засветло домой» — так Его сиятельство, рывками натягивая перчатки, решил. И это ж сколько возможно «поесть», если солнце еще только в зените?.. И будто мне думать больше не о чем! И не о ком. Я должна думать о будущем. О своем!

Вот о нём мы с господином нотариусом говорили больше часа и на мой взгляд, вполне плодотворно. Так что тридцать пять рублей за прием мне не жаль. Всего на десятку больше, чем за эскиз платья местному модельеру. Вот почему я вспомнила теперь о модельере? Посмотреть бы на них, на здешних высокооплачиваемых кутюрье. Ну а пока в реальных планах…

— Гуляем, Евлампия!

Моя горничная, дремавшая под тенью в бричке, вздрогнула и подскочила:

— А-ась? — сюи-ить-сюи-ить!

Нет, деготь — прекрасное средство против скрипа ржавых рессор.

И почему бы не погулять? Деньги на ресторацию у меня с собой есть. И есть идея одна. Она пришла в голову три дня назад еще в усадебном кабинете отца Варвары. Я стояла у стены меж двух окон, смотрела на пожелтевшую от времени чернильную карту под стеклом с названием «Поместье Верховцы»… Тридцать семь верст в квадрате. Всего тридцать семь, и в них (кроме недосягаемых нынче заливных лугов и полей): разветвление просторного губернского тракта, скромный приток Исконы до озера Руй, половина Щучьего озера, леса на севере границ и самом юге, старая брошенная пристань в устье Ручки, село с обширными огородами и усадьба… Размахнуться особо и негде. Это если с заводскими пастбищами, аэродромами и садами. Но! Идея есть. Она напрямую связана со скромной старой усадебной оранжереей. А еще с заброшенным лопуховым пустырем, что прямо за ней.

Евлампия предложению «Погулять» испугалась до нахлынувшей аристократической бледноты. Я снизу вверх с прищуром оглядела ее во второй уже раз (первый состоялся рано утром на усадебном крыльце). Вроде все в норме: тонкая блузочка, жилетка с баской, юбка в аккуратную складку, ноги в мягких кожаных туфлях.

— Казачка. Только без патриархального на шевелюре платка.

Девушка спрыгнула с другой стороны повозки, через секунды протянув мне руку уже на моей, и еле слышно выдохнула:

— Барыня, а это штой?

«Ась» да «штой»… Вот правильно Мавра Зотовна говорила про ее родительские хлева. А что делать? Одной сидеть в ресторации — моветон и вовсе крутой.

— А ты ротик закрой, — после данного совета моя горничная, забыв про поддержку, отчаянно прихлопнула свои губы рукой. — Вот та-ак, — нараспев похвалила я ее, залезая в повозку сама. — И не открывай, пока я не скажу.

— Уу…

На торговой площади у общей коновязи мы оставили свою бричку. Прошлись неспешно вдоль приснопамятных торговых рядов. Я ничего не покупала. Лишь присматривалась к ассортименту и ценам. И то и другое отличалось скромностью и пестротой. В конце концов, не выдержав барский образ, остановилась, разговорившись с аккуратным улыбчивым дядькой, одним из многих, торгующих за прилавком.

На углу между торговыми рядами и благоухающей хлебом «Саешной» прошли мимо собравшейся по какой-то причине толпы. Я вскользь расслышала тонкий детский голос в самой её гуще и чей-то женский протяжный вздох, но разглядеть не удалось. Горожанки (а это были только они) держались сплоченно и странно тихо.

За «Саешной», на самом выходе в прилегающую торговой площади улицу и стояла она. На втором и третьем этаже — жилой каменный дом. На первом — ресторация с колоннами «Шалва». Евлампия глубоко вдохнула, словно вкопанная замерев. Я в ответ страшно округлила глаза. И решила ради вселенского компромисса, на всякий случай, остаться за столом на веранде.

В этот час и в этот будний день здесь, между полузакрытых занавесей и кадок с фикусами было прохладно, тихо и пусто. Гулко чирикали лишь под высокими верандными сводами воробьи и из распахнутых настежь дверей главного зала несло ароматом мяса и сладкого перца. Я поначалу углубилась в изучение меню. Нет, опыт у меня уже был, но теперь то цель вполне очевидна. «Гусь съ капустой», «Консомэ», «Салатъ оливье», «Редиска съ масломъ до 1 июня»… Я заказала нам двоим по солянке, бифштексу, чаю с лимоном, мороженому и пудингу-кабине. И пока Евлампия, не выходя из нирваны, скребла ложкой креманку, пообщалась с официантом. А почему бы и нет? Были важные вопросы по их меню.

Назад к бричке возвращались мы размеренно и задумчиво тихо. Вообще Евлампия — большая молодец. Ни слова после запрета, ни нового приступа бледноты. Героиня. Я за это, дав ей пять копеек, разрешила вновь говорить и отправила к скучающему на скамье мальчишке за новой газетой. Те, что Мирон привез еще вчера, зачитаны до самых дыр: утренняя «Карачаровская волостная» и не совсем свежая столичная «Новое время». И надо бы еще в здешних книжных магазинах каталоги мод поискать. А то, я гляжу, моя личная московская мода не совсем вписывается романтичностью своей (читай: открытым инфантилизмом) в провинциальную современность. А еще надо вернуться в кабинет… вернуться в каби-нет…

То, что я увидела в узком пасмурном переулке между торговыми рядами и «Булочной», тьфу ты, «Саешной», выбило все мысли из переполненной головы. Там у благоухающего мусором деревянного бака седая бабка в черном тростью лупасила во всю худую белобрысую девочку. Одной рукой она вцепилась в ее локоть, а другой со странным извращенным воодушевлением свистела своей тростью, при этом шипя: «Это тебе за непослушание. Это за неблагодарность. За наглый навет». На «навете» я успела, перехватив ужасную трость. Ребенок затрепыхался в цепкой бабкиной руке. Та, открыв рот, в непонимании зашипела теперь на меня. Но, через миг ее настигло осознание произошедшей реальности: