Я знаю, как тебя вылечить (СИ) - Петровичева Лариса

Я кивнула, положив кончики пальцев на виски леди Элоизы, чтобы лучше слышать.

– Готова.

Доктор Дормер сделал первый разрез. Его длинные пальцы со двигались с гипнотической уверенностью – углубились в разрез, используя микроскопические ретракторы, чтобы расширить доступ. Я видела крошечные, невероятно сложные структуры – барабанную перепонку, слуховые косточки.

А потом появился Звонец.

Он был похож на кристаллический нарост, пульсирующий тем самым ядовито-золотистым светом, который я чувствовала как вибрацию. Он был вплетен в само стремечко, вибрируя с чудовищной частотой. При каждом колебании по косточке пробегала судорога, что отдавалась во всей цепи.

– Вот он, – прошептала я. – На стремечке. Пульсирует.

– Вижу, – бросил Дормер. Его пинцеты сомкнулись вокруг кристаллического нароста с ювелирной точностью. – Держите фокус.

Он дернул – быстрым, четким движением. Раздался звук, которого в реальности не могло быть – высокий и тонкий, леденящий душу звон, будто лопнула струна, натянутая до предела.

В тот же миг лицо спящей Элоизы исказилось от облегчения, даже в состоянии наркоза. Адский звон в ее голове прекратился. Но на его месте образовалась зияющая пустота, дыра в восприятии. И эта пустота была почти так же опасна.

– Теперь! – резко скомандовал Дормер. – Воспоминание! Дайте мне звук!

Я вцепилась в образ того вальса, вытянула из памяти Элоизы чистое серебряное звучание и мысленно направила его к открытой ране, к тому месту, где только что был демон.

Дормер взял протез. Он что-то сделал с ним пальцами – будто настроил невидимую струну. Крошечный перламутровый фрагмент замерцал и начал излучать мягкий теплый свет. И, что самое поразительное, от него пошла едва уловимая  гармоничная вибрация, похожая на тихий успокаивающий гул.

С невероятной аккуратностью он поместил протез на место удаленного стремечка, зафиксировав его микроскопическими зажимами и произнес:

– Контрчастота установлена. Теперь она будет звучать внутри нее, поначалу тихо, почти незаметно. Но по мере того, как рана заживет, этот звук будет набирать силу, заполняя пустоту, оставленную камертоном. Он не заглушит внешний мир, а уберет эхо той фразы. Навсегда.

Доктор Дормер начал накладывать швы, и теперь его движения были спокойными и плавными. Операция подошла к концу.

Оставив пациентку на медсестер, доктор направился к выходу, и я заметила, что его руки дрожат от напряжения. Он поймал мой взгляд и, кажется, на мгновение смутился.

– Извините, что все так вышло, – пробормотал доктор Дормер, и в его голосе впервые за эту ночь появилась тень чего-то, кроме профессиональной собранности.

– Это последнее, о чем стоит беспокоиться, – откликнулась я. – Мы ведь человека спасли, это главное.

На его усталом лице мелькнуло что-то вроде улыбки. Очень слабой, очень быстрой.

– Вы правы. Теперь она будет слышать далекую музыку, а не свою боль. Слух полностью восстановится через несколько дней.

Когда мы поднялись по лестнице и оказались в больничном холле, я удивленно поняла, что наступило утро. Рассвет начал красить небо над Лондоном грязновато-розовыми полосами. Я смотрела в окно на просыпающийся город и думала о том, как хрупко все устроено. Одна фраза может сломать мир, а одно воспоминание починить его. И где-то между этими двумя полюсами болтаемся мы с доктором Дормером – ночные ремонтники сломанных душ, одетые кто во что горазд.

– Без вас я бы не справился, Лина, – сдержанно произнес доктор Дормер, остановившись на лестнице. – Спасибо.

– Я очень старалась, – ответила я, чувствуя, как сейчас, в эту минуту, между нами зарождается и крепнет что-то очень-очень важное. Что-то такое, чего нельзя упустить или сломать.

Что это было? Бог весть.

– Идите отдыхать, – произнес доктор Дормер. – День только начинается.

И он развернулся и быстрым шагом двинулся вверх по лестнице. А я смотрела ему вслед, чувствуя странную смесь восхищения, изнеможения и смутного непонятного тепла где-то под ребрами.

Глава 7

Утро принесло с собой не столько облегчение, сколько странное тягучее беспокойство. Я вернулась в свою комнату, но спать не смогла – тело отказывалось расслабляться, а ум возвращался к тому образу доктора Дормера в ночной темноте: бледному, изможденному, с обнаженными плечами, испещренными шрамами. Не к его полуобнаженности – хотя и это, признаться, смущало невыносимо, – а к тому выражению полной, почти животной усталости в его глазах.

Доктор Дормер казался не просто утомленным, а истощенным, будто кто-то годами вытягивал из него жизнь по каплям.

И тот факт, что он вышел ко мне в таком виде, нарушив все железные правила дистанции и безупречности, говорил о многом.

Я сидела в кресле у окна, завернувшись в плед, и смотрела, как серое лондонское утро медленно пропитывает светом больничный двор. Паук в углу, мой молчаливый сосед, тоже, казалось, замер в ожидании.

Что, если слова доктора Дормера о покое, которого у него почти не осталось, были не просто метафорой?

То ли новых пациентов не было, то ли доктор Дормер решил справляться сам, без меня, но мы не виделись весь день. Время тянулось мучительно медленно. Я пыталась читать одну из книг, какую-то сентиментальную историю о несостоявшейся любви,  но слова расплывались перед глазами. Вместо них я видела тонкие пальцы в перчатках, держащие скальпель, слышала бархатный голос, отдающий команды, и чувствовала ледяное прикосновение к своему горлу в первый раз. И впервые подумала о том, что за всем этим холодным профессионализмом скрывался человек, одинокий и израненный.

Стук в дверь прозвучал ближе к вечеру. Я вздрогнула, ожидая увидеть доктора Дормера, но на пороге стояла та самая каменнолицая медсестра, которая сопровождала меня в первый день.

– Доктор Дормер просит вас зайти в его кабинет, мисс, – сказала она без всякой интонации. – Сейчас.

– С ним что-то случилось? Новые пациенты? – спросила я, вставая.

– Он сказал “зайти”. Больше ничего.

Лицо медсестры ничего не выражало, и я вдруг подумала: а вдруг она сказочный голем, которого доктор Дормер создал, чтобы тот выполнял его приказы? Или чудовище Франкенштейна, оживленное электричеством?

В коридорах царила непривычная тишина, будто само здание затаило дыхание. Когда я поднялась в башенку, то увидела, что дверь приоткрыта.

– Доктор Дормер? – окликнула я. – Это Лина Рэвенкрофт.

– Да, войдите, – голос был глухим и безжизненным.

Доктор Дормер сидел за своим массивным дубовым столом, склонившись над какими-то бумагами. Он был снова одет в свой безупречный черный сюртук, волосы аккуратно зачесаны назад, но даже при тусклом свете газовых рожков я увидела то, чего раньше не замечала или не хотела замечать.

Его лицо было не просто бледным – оно казалось пепельным. Под глазами залегли глубокие, почти фиолетовые тени, кожа на скулах натянулась, обострив черты. Доктор Дормер выглядел так, будто не спал несколько недель. Наверно, его истощение было такое же, как у пациентов с самыми тяжелыми формами энергетического вампиризма или душевного выгорания, о которых он мне рассказывал.

– Присаживайтесь, мисс Рэвенкрофт, – сказал доктор Дормер, не поднимая глаз. Его пальцы, обычно такие уверенные, дрожали, когда он перекладывал листы.

– Доктор, с вами все в порядке? – испуганно выпалила я, не в силах сдержаться.

Доктор Дормер наконец поднял голову и посмотрел на меня – в его серо-зеленых глазах, обычно таких пронзительных и спокойных, я увидела туман и глубокую непреодолимую усталость.

– Все в порядке, – ответил он механически. – У нас намечается сложный случай. Девочка, десяти лет, синдром беззвучного крика.

Я уже знала, что это такое: когда страх или ужас настолько сильны, что буквально парализуют голосовые связки на тонком плане. Человек физически может говорить, но не может издать ни звука – энергетические структуры, отвечающие за звук, заблокированы сгустком паники.