И посреди этой карты — свежая рана у левого бока. Злая. Красная. С воспалённым валиком кожи. Очень живая, очень опасная.
Пламя ламп дрожало. Спирт бил в нос. Вода кипела тихо, как угроза.
— Лечь на правый бок, — сказала Алина. — Нет, не так. Ниже плечо. Тарр, поддержите. Иара, свет ближе.
Рейнар подчинился.
С трудом.
Почти не выдавая боли лицом.
Только через связь в неё уже шла тугая, жёсткая волна: жар, злость на собственное тело, раздражение на неё, на стол, на эту зависимость — и под всем этим что-то ещё. Тёмное. Очень личное. Направленное не на рану.
На неё.
Проклятье.
Не сейчас.
— Мне нужно что-то, чем его притупить, — сказала Иара. — У меня есть сонная настойка, но после того, что уже было…
— Нет, — отрезала Алина. — Не хочу смешивать. Есть крепкий алкоголь?
Тарр молча поставил на стол пузатую бутылку янтарной жидкости.
— Это из моего запаса, миледи. Не яд, клянусь честью.
— Прекрасно. Сегодня я почти научилась верить мужчинам на честное слово.
Она плеснула в чашку, поднесла Рейнару.
— Пейте.
Он посмотрел на неё, на чашку, снова на неё.
— И это всё ваше великое обезболивание?
— Нет. Ещё будет моя наглость, ваши зубы и крепость капитанских рук.
Тарр кашлянул куда-то в плечо.
Иара — о чудо — почти улыбнулась.
Рейнар взял чашку.
Осушил одним движением.
— Ещё, — сказала Алина.
— Вы решили меня споить?
— Я решила, что трезвый вы нам всем надоели.
Он выпил вторую так же молча.
Щёки чуть порозовели. Глаза стали темнее, глубже. Боль никуда не делась. Но край у неё немного затупился.
Хватит.
Больше опасно.
Алина вымыла руки сама — долго, тщательно, с мылом и горячей водой, потом спиртом. Снова. И ещё раз.
Иара смотрела так, будто запоминала ритуал.
Правильно. Пусть запоминает.
— Что вы ищете? — спросила она.
— Карман грязи. Возможно, обрывок ткани или щепку. Всё, что гниёт изнутри. Промою, вычищу, закрою так, чтобы выходило лишнее, а не тухло внутри. Если повезёт — обойдёмся без горячки. Если нет — будем драться дальше.
— Вы говорите об этом так, будто чините седло.
— Нет. Седло проще.
Она взяла нож.
Тонкий. Прокалённый. Острый настолько, насколько позволял этот мир.
И только в этот момент тишина в комнате стала совсем особой.
Тарр встал у плеч Рейнара. Иара — напротив с лампой и полотнами. Сам Рейнар лежал, вцепившись пальцами в край стола так, что побелели костяшки. Смотрел только на неё.
Не моргал почти.
И в этом взгляде было что-то до невозможности опасное. Не для тела. Для неё самой. Потому что так смотрят не на лекаря. Не на жену. Не на женщину, которую просто терпят рядом.
Так смотрят, когда уже отдали в чужие руки слишком многое.
— Последний шанс передумать, — тихо сказала она.
— Поздно, — ответил он.
И через связь пришло короткое, тёмное, почти хищное согласие.
Да.
Поздно.
Она кивнула.
— Тогда молчите. И не мешайте.
Первый надрез дался тяжело.
Не рукой.
Сердцем.
Потому что какой бы хирург она ни была, тело под лезвием — не абстракция, когда это он. Этот мужчина. Эта кожа, горячая от воспаления и живого драконьего жара. Эта рана, в которую уже успели влезть чужие ошибки и его собственное упрямство.
Но рука не дрогнула.
Слава всем богам.
Кожа разошлась. Глубже выступила кровь — тёмная, густая. И почти сразу — то, чего она боялась. Запах.
Не просто кровь.
Плохой запах.
Гниющий.
— Вот же дрянь, — выдохнула Иара.
— Полотна, — коротко сказала Алина. — Свет ближе. Ещё.
Рейнар вздрогнул всем телом. Воздух в комнате сразу стал гуще, тяжелее. Лампы качнулись.
— Держите его, — приказала она.
Тарр навалился плечом сильнее.
— Милорд.
— Я в порядке, — процедил Рейнар сквозь зубы.
— Вы лжёте, — спокойно сказала Алина. — И это не новость.
Щипцы вошли глубже.
И вот тогда она нащупала.
Не ткань.
Щепка.
Крошечный, тёмный, уже размягчённый кусок древка или занозы, загнанной в рану тогда, на тракте, а потом оставленной внутри.
Вот почему всё пошло так.
Вот почему края с каждым часом становились хуже.
— Нашла, — тихо сказала она.
Иара резко вдохнула.
Тарр выругался шёпотом.
Рейнар ничего не сказал.
Но через связь её ударила белая, раскалённая боль — такая, что у неё самой на секунду потемнело в глазах. Пришлось вцепиться внутренне, встать всем существом против этой волны и не дать ей уронить собственные руки.
Проклятье.
Проклятая связь.
Проклятая близость.
— Смотрите на меня, — сказала она, уже не уверенная, говорит ли вслух или туда, внутрь него. — Не туда. На меня.
Он послушался.
Глаза в глаза.
Золото радужки уже почти расплавилось от боли и ярости. Но он смотрел. Только на неё.
Хорошо.
Она вытащила щепку одним резким, точным движением.
Рейнар дёрнулся так, что стол скрипнул.
Лампы вспыхнули выше.
Тарр едва удержал его.
Алина сразу сунула в рану полотно, промыла спиртом, потом кипячёной водой с солью, вычищая всё, что могло остаться глубже.
Он теперь уже не молчал.
Дышал сквозь зубы так, что каждый вдох был почти рыком.
И она чувствовала это всё.
Слишком ясно.
Каждый всплеск боли.
Каждый провал в жар.
Каждую волну ярости на собственную беспомощность.
И под ней — невозможное, тёмное доверие, которое он, кажется, уже перестал от себя скрывать даже там, внутри.
От этого дрожали не руки.
Что-то хуже.
— Ещё воды, — сказала она хрипло.
Иара уже подавала.
Быстро. Чётко. Без лишних слов.
Хорошая.
Очень.
Когда глубокая полость наконец очистилась достаточно, чтобы не пахнуть смертью, Алина выдохнула впервые за бесконечно длинные минуты. Теперь закрыть. Но не наглухо. Иначе снова запрёт всё внутри. Нужен отток. Нужен шов, но умный. Не местный красивый способ “стянуть, чтобы не текло”, а живой.
— Шёлк, — сказала она.
Иара подала иглу уже без вопросов.
Алина сшивала быстро. Точно. С отступом. Оставляя низ для выхода сукровицы, а не для новой могилы.
Рейнар уже дрожал.
Не как слабый.
Как человек, который вытерпел слишком много и теперь тело платит по счёту.
Когда последний узел лёг на место, она прижала чистое полотно поверх, крепко перебинтовала и только потом отступила на шаг.
Комната вдруг стала слышимой снова.
Огонь.
Вода.
Тяжёлое дыхание Тарра.
Собственный пульс в ушах.
И тишина Иары, в которой уже не было ни капли недоверия.
Рейнар лежал неподвижно.
Слишком неподвижно.
Алина подалась к нему резко.
— Рейнар.
Никакого ответа.
Холод прошил её так сильно, что пальцы мгновенно онемели.
Она схватила его за шею, за запястье, почти зарылась в него руками.
Пульс.
Есть.
Сильный. Быстрый. Живой.
Просто провалился в ту пустую черноту, что приходит после боли.
Она закрыла глаза на секунду.
Всего на секунду.
Потом уже тише, почти бессильно произнесла:
— Чтоб тебя.
Иара услышала.
Очень правильно не прокомментировала.
— Он жив, — сказала она вместо этого. — Но в беспамятстве.
— Знаю.
Алина выпрямилась медленно.
Ноги были ватными.
Руки — в чужой крови по запястья.
На столе, на полотнах, в тазу с водой — везде следы только что случившегося невозможного. Не для неё. Для этого мира.
Тарр смотрел на неё так, будто впервые увидел не просто упрямую жену генерала, а что-то другое. Более опасное. Более ценное.
