Знахарь. Трилогия (СИ) - Шимуро Павел

Лишайники на стволах были не зелёными – серовато‑жёлтые, с мучнистой текстурой. Я провёл пальцем и порошок осыпался, оставив на коже меловой след. Грибы на корнях крупные, бледные, похожие на ладони. Я наклонился, понюхал – ничем не пахнет. Совсем ничем.

Грибы всегда пахнут плесенью, сыростью, землёй, гнилью. Отсутствие запаха – это не нейтральность, это сигнал. Как отсутствие боли в конечности, которая должна болеть.

– Тарек, стой.

Парень замер.

– Дыши носом. Скажи, чем пахнет.

Он втянул воздух. Нахмурился. Ещё раз.

– Погребом, – сказал после паузы. – Когда в подпол спустишься, где зерно прелое. Только погуще.

Я тоже вдохнул глубже. Тяжесть, будто воздух стал плотнее. Кисловатый привкус на задней стенке глотки, знакомый – в моём мире сказал бы, что это анаэробная среда – мало кислорода, много углекислого газа. Низина работала как яма, где тяжёлые газы скапливались, не имея выхода.

– Дальше будет хуже, – сказал я. – Идём быстро. Ежели закружится голова, сразу разворачиваемся. Без вопросов.

– Угу.

Мы спустились по склону. Грунт стал влажным, вязким. Под ногами хлюпало. Корни деревьев выпирали из земли чёрными жгутами, блестящими от влаги. Мох здесь был другого оттенка – не зелёный, а бурый, тёмный, с маслянистым блеском.

Оленьи следы шли дальше. Вниз, в чашу.

Тарек увидел их первым. Остановился, поднял кулак.

Два тела. Метрах в тридцати, на ровном участке, среди невысокой бурой травы. Лежали на боку, ноги вытянуты, как уснули. Один крупнее, с ветвистыми рогами, второй поменьше похоже, что молодой, прошлогодний, судя по коротким отросткам.

Тишина полная. Я привык к звуковому фону леса, здесь его не было.

– Мёртвые, – прошептал Тарек.

– Вижу.

Мы подошли. Ноги увязали в мягком грунте, и каждый шаг давался с усилием. Тело сопротивлялось, не хотело идти ниже.

Я присел у крупного оленя и потрогал бок. Шерсть мокрая от росы, но тело под ней ещё мягкое – трупное окоченение не наступило. Смерть недавняя, где‑то часов шесть, максимум восемь. Ранним утром, до рассвета.

Глаза мутные, полузакрытые. Из ноздрей сочится сукровица. Я пригляделся. Синеватый оттенок – характерная окраска для гипоксии, кислородного голодания.

Достал нож. Надрезал кожу на шее неглубоко, вдоль ярёмной борозды. Кровь вытекла медленно – тягучая, тёмная, почти чёрная. В ней поблёскивали мелкие сгустки.

Не Мор. У Мора клиника другая – ДВС‑синдром, тромбоз, синие пальцы, кровохарканье. Это системная гипоксия – олени надышались тяжёлым газом, легли спать и не проснулись.

Я прощупал брюшину через кожу. Печень увеличена. Селезёнка, кажется, тоже. Интоксикация, а не инфекция.

– Лекарь, – голос Тарека прозвучал глухо. – Мне… того…

Я поднял голову. Парень стоял в двух шагах – лицо бледное, на лбу испарина. Дышал часто, поверхностно.

И я тоже. Только сейчас заметил: виски сдавило, в глазах потемнело на краях, и сердце бьётся чаще – семьдесят восемь. Нет, уже за восемьдесят. Кислорода не хватало.

– Уходим наверх. Сейчас.

Тарек не спорил. Развернулся и полез по склону. Я встал, и мир качнулся. Колени ватные, ноги ненадёжные. Нож убрать в ножны, руки вытереть о траву. Копьё использовал, как опору.

Пятьдесят шагов вверх. Грунт скользкий, цепляюсь за корни. Тарек впереди, тяжело дышит, но не останавливается. Я за ним, шаг за шагом, и каждый шаг, давался как подъём по лестнице с мешком цемента на плечах.

Сто шагов. Воздух стал легче и дыхание перестало обжигать горло. Я остановился, упёрся руками в колени. Тарек стоял рядом, согнувшись, ладони на бёдрах.

– Чтоб оно… – он выдохнул. – Будто мешком по голове. Что это?

– Газ, – я выпрямился. – Тяжёлый. Скапливается внизу, в низине. Корни подгнили, земля выделяет… – замолчал. «Метан» и «углекислый газ» здесь не существуют как понятия. – Дурной воздух. Нет запаха, но убивает.

– Олени?

– Задохнулись. Пришли вечером, легли на ночлег, а к утру были мертвы.

Тарек посмотрел вниз, в чашу. Отсюда тела выглядели маленькими, неподвижными пятнами бурого на бурой траве.

– Мясо брать нельзя, – сказал он. Не спросил – утвердил.

– Нельзя. Кровь отравлена. Газ проник в ткани, в мышцы.

Тарек сплюнул и вытер рот тыльной стороной ладони. Молчал долго, целую минуту. Потом:

– Значит, зря шли.

Я не ответил. Зря. Полтора дня пути, чтобы найти мёртвую яму с отравленным мясом. Аскер ждёт нас с добычей. Деревня ждёт нас с мясом. Еды на неделю, и то, если растянуть.

– Не совсем зря, – сказал я наконец. – Теперь мы знаем, что южнее ходить нельзя. И знаем почему.

– Толку‑то, – Тарек выпрямился. Лицо всё ещё бледное, но руки уже не дрожали. – Аскер мясо ждёт. А мы ему принесём «знаем, почему нельзя».

– Принесём, что есть.

Парень посмотрел на меня – в глазах комом встала досада. Малолетний охотник, который впервые вернётся домой с пустыми руками.

– Пошли, – сказал он. – Тут стоять тоже не след. Мало ли, ветром снизу потянет.

Мы отошли ещё на сотню шагов вверх по склону. Здесь воздух был чистым, обычным. Я сел на корень, отдышался. Пульс вернулся к семидесяти двум. Виски перестало сдавливать.

Тарек опустился рядом. Достал флягу, сделал два глотка.

– Лекарь.

– Ну?

– Ты говорил, вода на востоке плохая. Теперь на юге воздух плохой. Куда ж деваться‑то?

– На запад, на юго‑запад – там чисто.

– Ты… почуял?

– Утром, когда сидел у ясеня, через корни.

Тарек переваривал. Я видел, как он складывает мозаику: лекарь, который чувствует воду, теперь чувствует и воздух, и направления, и болезни земли. Для него это не мистика, а практика. Как чутьё охотника, только другой модальности.

– Юго‑запад, – повторил он. – Там Каменная Гряда. Варган говорил, за ней ручей есть чистый, из‑под скалы бьёт.

– Далеко?

– Часа два, может, три. Через редколесье.

– Дичь там есть?

– Была, когда отец ходил, года два назад.

Два года. Да это же целая вечность, но выбора немного.

– Идём, – я встал. – Только сначала обратно к Сломанному Ручью – фляги пополнить и сориентироваться. Потом через ложбину к тропе, и домой.

Тарек кивнул и забросил мешок на плечо.

Мы пошли на северо‑запад, огибая мёртвую низину по широкой дуге. Ни один из нас не оглянулся.

Обратный путь к Сломанному Ручью занял полтора часа.

Тарек вёл другой дорогой – выше по склону, огибая и низину, и те кривые деревья с чёрной корой. Молчал. Челюсть сжата, взгляд цепкий. Я видел, как он перебирает варианты: где ещё искать дичь, как объяснить Аскеру пустые руки, что скажет Варган.

У ручья мы напились и набрали фляги. Вода холодная, чистая, с привкусом камня. Я опустил лицо в поток и держал, пока лоб не заломило.

– Ложбина вон там, – Тарек кивнул на юго‑запад. – Через неё выйдем на тропу, по которой вчера шли. Дальше знакомая дорога.

– Сколько до деревни?

– Часа четыре, ежели ходко.

Солнце, судя по бледному пятну за кронами, перевалило за полдень. Аскер ждал нас к закату. Впритык.

– Двигаем.

Мы пошли вдоль ручья, потом свернули влево, к ложбине. Знакомый маршрут – вчера утром мы спускались по ней к Старому Ясеню. Мягкий грунт, пологий спуск, редкие корни.

Через двадцать минут Тарек остановился.

Я подошёл и увидел, что ложбину перекрыло.

Бледные лозы, толстые, с руку взрослого мужчины, оплели деревья по обе стороны. Они тянулись от ствола к стволу, от корня к корню, перехлёстываясь, наслаиваясь друг на друга. Влажные, с мутными каплями на поверхности, похожие на вздувшиеся вены, проступившие через кожу больного.

Вчера утром этого не было. Мы шли здесь пятнадцать часов назад, ложбина была чистой.

Запах стоит сладковатый, густой, от которого горло перехватило, как переспелые фрукты, забытые в закрытой комнате на неделю.

– Это чего? – Тарек сделал шаг назад. – Вчера тут ничего не было.

– За одну ночь, – я присел на корточки, не приближаясь. – Выросли за одну ночь.