– Двадцать шесть пиявок. Тебе хватит.
– А ежели какая сдохнет?
– Не доишь мёртвую – мёртвая не выделяет секрет. Просто выбрось и запиши: «сдохла».
– Понял. Номер, склянка, «сдохла» ежели что. Справлюсь, Лекарь.
– Горт.
– Ну?
– Ты молодец.
Он моргнул, покраснел до кончиков ушей и уткнулся в черепок, делая вид, что перечитывает записи. Его уши светились в полумраке дома, как два маленьких фонаря.
– Иди, – сказал я. – Утром в пять, до рассвета.
Он подскочил, подхватил черепки и юркнул за дверь. Его шаги простучали по крыльцу и стихли.
Я остался один.
Серебристую траву нужно экстрагировать, и я провёл следующие два часа над горшком с топлёным жиром, нарезая стебли на кусочки размером с ноготь, выкладывая их слоями, заливая жиром, нагревая на углях до шестидесяти градусов по внутренним ощущениям, без термометра, по тому, как жир переставал дымиться и начинал медленно кипеть мелкими пузырьками. Горячая мацерация – тот же метод, что работал в прошлый раз: шесть часов при контролируемой температуре, и масляный экстракт впитает активные вещества из мясистых листьев.
К полуночи горшок стоял на углях, накрытый черепком, и запах мяты и железа наполнял комнату, смешиваясь с запахом жира и дыма. Я проверил грибницу – периферия зеленела, центральная зона восстановилась после сбора. К утру будет готова вторая порция антибиотика.
Потом я сел на пол у стены, прижал ладони к земле и замкнул контур.
Ночной сеанс культивации был привычным ритуалом, как привычен утренний осмотр пациентов. Водоворот в солнечном сплетении раскрутился на пятом вдохе, и я направил поток по знакомому маршруту: вниз по предплечьям, через запястья, в землю, вверх по позвоночнику, через грудную клетку, к сердцу. Контур замкнулся, и энергия потекла устойчивым потоком – тёплым, ровным, с лёгким покалыванием в тех местах, где каналы ещё не полностью проработаны.
Я сосредоточился на сердце. Поток шёл асимметрично – семьдесят процентов через левую руку, тридцать через правую, как практиковал последние дни, направляя основной объём энергии к фиброзному рубцу на левом желудочке. Рубец отзывался знакомым покалыванием: не болью, а ощущением границы, где живая ткань переходила в мёртвую, как переходит тёплая вода в холодную на пляже с подводными ключами.
Пограничные клетки реагировали. Я чувствовал их, как тонкую полоску ткани вокруг рубца, которая была не мёртвой, но и не вполне живой: дремлющие кардиомиоциты, способные проснуться, если дать им достаточно стимуляции. Каждый сеанс культивации будил их чуть больше, как солнечный свет будит семена под землёй.
Я отпустил контакт с землёй и считал секунды.
Контур держал. Энергия циркулировала по каналам без внешнего источника, на инерции водоворота. Одна минута. Полторы. Две. На двух минутах покалывание в рубце усилилось, и я почувствовал, как пограничные клетки отозвались короткой вспышкой активности, как мышца, которую ударили током. Две тридцать. Две сорок пять. Три минуты ровно, и поток начал слабеть, водоворот замедлился, энергия схлынула к центру.
Три минуты – новый рекорд, на полминуты больше, чем сутки назад. Прогресс к первому Кругу Крови двадцать процентов, если мои подсчёты верны. Каждый процент давался тяжелее предыдущего, как каждый шаг на подъёме даётся тяжелее, когда склон становится круче. Но рубец реагировал, и это важнее цифр: моё сердце училось работать не на лекарстве, а на собственных ресурсах, и когда‑нибудь зависимость от тысячелистника станет меньше, а потом исчезнет совсем.
Может быть.
Я лёг на лежанку. Тело гудело, как перегруженный генератор, но голова была ясной, и перед закрытыми глазами стояла карта: два бурых языка Мора, сходящиеся к деревне с юго‑востока и юга, как челюсти капкана, который захлопывается медленно, но неотвратимо.
Я считал удары пульса.
На двести сорок третьем ударе в дверь постучали.
Я сел рывком. За окном стояла густая темнота без намёка на рассвет. Угли в очаге почти погасли, только горшок с экстрактом тускло светился красноватым отблеском.
Стук повторился – быстрый, нервный, костяшками пальцев.
– Лекарь! – голос Горта, тонкий и срывающийся. – Лекарь, вставай!
Я подошёл к двери и открыл. Горт стоял на крыльце босой, в одной рубахе, с растрёпанными волосами и расширенными зрачками.
– Что?
– С вышки Дрен кричит! – Горт сглотнул, его кадык дёрнулся вверх‑вниз. – На востоке огни! Много! Десятки! И они движутся к нам!
Я вышел на крыльцо. Ночной воздух ударил по лицу. Над частоколом, в направлении восточных ворот, маячил силуэт Дрена на вышке.
– Дрен! – крикнул ему.
– Гляди сам, Лекарь! – Его голос был хриплым, и в этой хрипоте звучало не столько тревога, сколько оторопь человека, который видит то, чего не может объяснить. – На восточном склоне, за ручьём! Огни! Факелы, должно быть! Штук тридцать, а то и поболе!
Я поднялся на вышку. Ступеньки скрипели, перила шатались, и Дрен подвинулся, освобождая место. Отсюда, с высоты четырёх метров, за верхушками частокола и кронами ближних деревьев, открывался вид на восточный склон – тёмную массу леса, уходящую к горизонту.
И на этом фоне сверкали яркие огни.
Не десятки – больше. Россыпь тёплых оранжевых точек, мерцающих между стволами, двигающихся медленно, неровно, то скрываясь за деревьями, то появляясь снова. Они тянулись цепочкой по склону, от вершины к подножию, и передние были уже близко, может, в двух километрах, может, ближе – трудно судить о расстоянии ночью.
Рядом со мной появился Тарек. Он поднялся на вышку бесшумно, и стоял, глядя на огни с тем же каменным лицом, с которым смотрел на шестилапую тварь в буковой роще.
– Сколько? – спросил он.
– Не меньше сорока факелов, – ответил Дрен. – Может, полсотни. Движутся к нам по тропе от Мшистой Развилки.
Сорок факелов. Если каждый факел – это один здоровый человек, способный его нести, то людей больше: больных, которые идут без света, детей, которых несут, стариков, которых ведут. Шестьдесят? Восемьдесят? Целая деревня или остатки нескольких, или поток, который начался с шестерых из Каменной Лощины и вырос в лавину, потому что слух бежал быстрее Мора, и каждый, кто его слышал, поворачивал к Пепельному Корню, потому что «в Корне есть лекарь».
Я стоял на вышке и смотрел, как огни ползут по склону, и перед глазами стояла арифметика – безжалостная, прозрачная, как вода в скальном источнике.
Двадцать шесть пиявок. Одна порция антибиотика к утру. Шесть стеблей серебристой травы. Семь заражённых, которые уже за стеной. И к рассвету их будет не семь.
Я стоял, слушая, как факельная река течёт к деревне, и считал удары пульса, потому что пульс – единственное, что мог контролировать в этом аду.
