Знахарь. Трилогия (СИ) - Шимуро Павел

Разорвал контакт. Ладонь покалывала, как после удара током, а пульс в висках участился.

Тарек стоял в пяти шагах, глядя на меня. Его лицо было невозмутимым, но я заметил, как он переступил с ноги на ногу – жест нетерпения, который он позволял себе, только когда считал, что мы тратим время.

– Что видел?

– Мор обходит деревню с двух сторон – с юго‑востока и с юга. Как клещи. – Я показал руками, сведя ладони полукругом. – Через неделю сомкнётся.

Тарек молча посмотрел на юг, потом на юго‑восток. Его челюсть напряглась, и на скулах проступили желваки, но он не сказал ни слова. Только кивнул и двинулся дальше чуть быстрее, чем прежде.

Мы дошли за сорок минут.

Болотце лежало за поваленным стволом старой ели в низине, куда стекала вода со склона. Заводь размером с комнату – тёмная, почти чёрная, с радужной плёнкой на поверхности. Запах стоял тяжёлый: сероводород, гниющая органика, тот самый сладковатый привкус, который я чуял на тропе, но здесь, у самой воды, концентрированный до тошноты.

На берегу, в метре от кромки воды, лежали две рыбёшки – раздутые, побелевшие, с вывернутыми жабрами. Дохлые не первый день: чешуя отслаивалась, глаза ввалились.

– Рыба не выжила, – сказал Тарек. – А пиявки?

– Пиявки – другое дело. – Я присел у воды, стараясь не подходить вплотную. – Пиявкам гниение на руку. Они питаются продуктами распада – им чем грязнее, тем лучше.

Тарек воткнул палку в ил у берега. Поворошил, поднял. На тёмном дереве блестели чёрные, маслянистые тела, четыре пиявки, прилипшие к палке, каждая длиной в указательный палец, жирные, с набрякшими сегментами.

– Есть, – сказал он.

– Ещё.

Он перешёл к другому краю заводи и ворошил дно второй палкой. Пиявки поднимались из ила десятками. Вода закишела ими – чёрные, буро‑зелёные, одни крупные, как мизинец, другие мелкие, нитевидные. Тарек снимал их с палки и бросал в горшок с водой, который я держал наготове, и каждый раз, когда скользкое тело шлёпалось в воду, я считал.

Пятнадцать минут. Двадцать шесть живых пиявок в горшке – больше, чем я рассчитывал. Каждая – это полторы‑две капли гирудина после доения, а двадцать шесть особей – это тридцать‑сорок миллилитров чистого антикоагулянта, хватит на семерых, может, на восьмерых пациентов, если экономить.

Я закрыл горшок куском кожи и затянул жилой. Тарек вымыл руки в ручейке, стекавшем в заводь сверху, и вытер о штаны.

– Хватит?

– Хватит. Идём.

Мы обогнули заводь с другой стороны, чтобы выйти на тропу, и я увидел то, чего здесь не было ещё две недели назад.

На берегу, в полуметре от воды, на участке размокшей земли, росло растение. Толстые мясистые листья с серебристым отливом, стебли жёсткие, невысокие, с бурыми прожилками, пронизывающими каждый лист, как карта рек на пергаменте. Запах мяты и горячего железа ударил мне в нос так резко, что я отшатнулся.

Серебристая трава – та самая, что росла только над больными участками Кровяных Жил в деформированной зоне у скрюченного бука, где земля была горячей и деревья закручивались спиралью. Эндемик, привязанный к воспалённой Жиле, как мох привязан к определённому минералу.

И она появилась здесь, у болотца, потому что Мор дошёл до этого места. Жила под нами была заражена, земля тёплая и лес в ответ вырастил собственное лекарство.

Иммунная реакция экосистемы. Как жар у человека: организм поднимает температуру, чтобы убить инфекцию, а заодно мобилизует все ресурсы, включая те, которые в здоровом состоянии спят. Серебристая трава была ресурсом, который этот мир мобилизовал в ответ на болезнь. Наро знал об этом четырнадцать лет назад: он ходил к больным Жилам, собирал траву и вводил её экстракт обратно в землю, усиливая иммунный ответ, замедляя заражение.

Лес болел и лечил себя сам. Я мог только помочь.

Достал нож и срезал всё, что нашёл – шесть стеблей, плотных и тяжёлых, с мясистыми листьями, полными сока. Достаточно для двух‑трёх порций экстракта. Завернул в тряпку и убрал в мешок.

– Тарек, сколько у нас осталось?

Он посмотрел на небо через прореху в кронах.

– Сорок минут, может, сорок пять. Обратно надо быстрее – мы тут задержались.

– Идём.

Мы двинулись по тропе обратно, и Тарек шёл быстрее, чем по пути сюда, срезая углы, перепрыгивая через лозы, которые не стоило рубить обломком ножа. Я старался не отставать, стиснув зубы. Ноги, смазанные «Чёрным Щитом» перед выходом, держались, но правая стопа пульсировала, и я знал, что к вечеру волдыри вернутся.

На подходе к Сломанному ручью Тарек остановился. Его правая рука легла на тетиву, пальцы нащупали оперение стрелы.

– Лекарь, – сказал он шёпотом.

Я встал рядом. Он смотрел на северо‑восток, вверх по склону, туда, где редкий лиственный подлесок переходил в просвет между стволами.

Пять или шесть фигур – трудно сказать точнее из‑за деревьев. Медленные, шатающиеся, как ходят люди, которые идут на последних силах. Они двигались в сторону деревни, и расстояние до них было метров четыреста, может, пятьсот.

Я опустил руку на ближайший корень, торчащий из земли. Контур замкнулся, и на долю секунды почувствовал сквозь сеть вибрацию их шагов: тяжёлых, неровных, с характерной аритмией истощения. Несколько пар ног, одна из них волочится, одна совсем лёгкая – скорее всего ребёнок.

– Беженцы, – сказал я.

– Вижу. – Тарек не опустил стрелу. – К деревне идут.

Слова Аскера зазвучали в голове: «Не подходите. Не зовите. Вернитесь и доложите». Я посмотрел на фигуры, потом на Тарека.

– Идём, – сказал я. – Аскер решит.

Тарек кивнул, убрал стрелу и двинулся к деревне. Я бросил последний взгляд на шатающиеся силуэты – мужчина с ребёнком на руках, женщина, согнувшаяся пополам, ещё трое позади и пошёл следом.

…

Мы вернулись за три минуты до срока. Тень от вышки не дотянулась до камня на два пальца, и Аскер, стоявший у ворот со скрещёнными руками, кивнул нам с тем же непроницаемым выражением, с которым провожал.

– Пиявки? – спросил он.

– Двадцать шесть. – Я перехватил горшок удобнее. – И кое‑что ещё. Но сначала: на северо‑востоке, полкилометра, люди – пятеро или шестеро, идут сюда.

Аскер не моргнул, только повернул голову к вышке.

– Дрен!

Хриплый голос сверху:

– Вижу! Шестеро, один несёт дитё! Выйдут к воротам через час, не раньше – еле ползут!

Аскер вернул взгляд ко мне.

– Больные?

– Не знаю, не подходил. Ты велел не подходить.

– Южная стена, – сказал Аскер. – Дагон пусть готовит место. Когда подойдут, разберёмся.

Он повернулся и зашагал к своему дому. Я передал горшок с пиявками Горту, который выскочил из‑за угла, как будто ждал за стеной всё время.

– Осторожно – не трясти, не открывать. Отнеси в дом, поставь на нижнюю полку, в тень. Им нужно шесть часов акклиматизации перед доением.

– А серебристая трава?

– Тоже в дом. На стол, развернуть, не ломать стебли. Я буду через час.

Горт умчался с горшком, прижимая его к груди обеими руками, как драгоценность, и я пошёл к южной стене.

Они уже были здесь.

Навес, который четверо суток назад вмещал троих, теперь расширен: Гален – сам больной, но державшийся на ивовой коре, вбил дополнительные колья, а Лайна натянула между ними шкуры, создав подобие второго крыла, примыкающего к первому. Пространство под навесом выглядело как полевой госпиталь – не стерильный, не оснащённый, но организованный умело: лежанки в ряд, проход между ними, ведро с водой у входа, тряпки для компрессов на жерди.

А у стены сидели пятеро новых.

Женщина лет сорока, серолицая, с закрытыми глазами. Она привалилась спиной к частоколу и дышала так, как дышат люди на краю: короткими, поверхностными вдохами, с присвистом на выдохе. Кашель сотрясал её каждые полминуты, и после каждого приступа она сплёвывала в тряпку, и она была бурой. Пальцы обеих рук чёрные до второй фаланги.

Рядом с ней мужчина лет тридцати пяти, худой, жилистый, с ввалившимися щеками и запавшими глазами. Он сидел, обнимая девочку, которая лежала у него на коленях с закрытыми глазами: бледная, лет восьми, с русыми волосами, слипшимися от пота. Дыхание девочки едва угадывалось по еле заметному подъёму грудной клетки.