Системный фермер. Тетралогия (СИ) - Аржанов Алексей

Корни в это время активно разрастались. Благодаря «Взору Фермера» я видел как белая сеть корневой системы расползалась по всему объёму земли, оплетая её, высасывая последнюю влагу.

– Лей, не жалей, – сказал я подошедшему с двумя ведрами Радовану. – Сейчас ей больше всего вода нужна.

Радован опрокинул целое ведро воды.

Из верхушки центрального стебля начал проступать колос. Сперва он туго вздулся под оболочкой листа, а потом распустился наружу.

/Стадия : Колошение/

Колос вышел крупный, плотный, с двумя десятками колосков по бокам. Уже сейчас было видно, что он должен принести нам много зерна, которые мы в будущем пустим на посевной материал.

– Ого! – увидев колос, помощник замер. – До сих пор не могу перестать удивляться как же быстро все растет под воздействием изумрудного катализатора.

– Лей понемногу теперь. – я кивнул на землю. – Пшеница цвести начинает.

Вскоре из колосков высунулись тонкие нити с пыльниками – растение зацвело.

/Стадия : Цветение/

/Идёт опыление и формирование зародышей зерна/

– Вот теперь точно не следует торопиться, – сказал я тихо. – Опылиться должно как следует. Если живки в почве мало будет в пустоцвет пойдёт, зерно мелким будет.

Я взял свою лопату в руки и воткнул в землю. Радован подливал воду по полкружки, следя за моим выражением лица. Я же следил за насыщением земли живкой через интерфейс. Колоски постепенно набирали вес.

И пошло созревание.

Сперва наступила стадия «молочной спелости». Колоски набухли – внутри сейчас мягкое, молочно‑белое зерно, полное сока. Цвет же колоса оставался зелёным.

/Стадия : Созревание – молочная спелость/

Потом колос стал желтеть от верхушки. Зерно начало твердеть.

/Стадия : Созревание – восковая спелость/

– Ещё чуть‑чуть, – пробормотал я. – Не торопимся. Пусть до конца дойдёт.

Я снизил поток живки почти до нуля. На последней стадии вода уже не так нужна, зерну надо высохнуть, дойти самому. Вскоре колос пожелтел полностью, налился приятным золотым окрасом с зеленоватым отливом. Стебель подсох, склонился под тяжестью зерен в колосьях.

/Стадия : Созревание – полная спелость/

Я выдохнул, убрав руки от лопаты. В висках слегка пульсировало от напряжения.

Радован стоял с пустой кружкой, разинув рот, и смотрел на готовый куст пшеницы, выросший из зернышка до спелого колоса прямо у него на глазах.

– Это ж… – он провёл ладонью по лицу. – За четверть часа? Примерно столько же времени прошло.

– Около того, – я сорвал колос и разворошил его в ладони. Из шелухи посыпались зёрна: крупные, тяжёлые, золотисто‑зелёного цвета. Я пересчитал на глаз. Сорок с лишним в одном колосе. А колосьев четыре. С куста сто шестьдесят – сто семьдесят зёрен выходит.

– И что этот новый сорт и в поле расти таки будет? – едва скрывая восторг, поинтересовался Радован. – Без твоего изумрудного катализатора?

– Всё так! – протянул я. – Благодаря удобрение мы значительно ускорили рост, чтобы оценить результаты. Мне повезло и я выбрал самое подходящее зернышко. Теперь у нас есть отличный посевной материал, который принесет хороший урожай. Только поливать обязательно надо. Жаль, что на фронтире дожди – редкость.

Но даже эту проблему можно было решить. У меня среди работников был военный инженер, который обеспечивал водой крепость в осаде, а здесь всего лишь поле.

– Это да, – Радован покосился на пустые вёдра, выстроившиеся в ряд. – Аппетит у этой пшеницы что надо!

– Зато урожай хороший будет!

Я собрал весь посевной материал с пшеницы и убрал в отдельный мешок, который сразу же спрятал под кроватью.

– Мы ведь сегодня едем? – услышал я знакомый женский голос из‑за спины. Это была Беатрис.

– Сейчас, только воды наберу в дорогу, – повернувшись к девушке, ответил я. – Радован, сегодня нас не жди. Остаёшься на участке за старшего.

– А далеко вы собрались? – нахмурившись, поинтересовался помощник.

– В город… По делам, – соврал я.

Помощник кивнул, но по его лицу было видно, что он мне не особо‑то и поверил.

Я и Беатрис уехали после полудня. Солнце уже неспешно катилось к закату. Дорога повела нас не в сторону города, а в противоположную – за Преславицу, на восток, туда, где я ещё ни разу не был.

Сначала тянулись знакомые поля Гулоса, ныне они принадлежали Вернеру. Потом потянулись чужие наделы. Я с интересом разглядывал округу. Где‑то вдалеке темнели спины работников, согнувшихся над грядками. На другом участке стучали топоры – шла вырубка, и звонкий треск падающих стволов разносился на всю округу.

– А кто тут хозяйничает? – спросил я, кивнув на поле.

– Не знаю, – тихо ответила Беатрис.

Дорога нырнула в низину. Через неглубокое русло реки был перекинут хлипкий деревянный мостик. Лошадь застучала копытами по доскам.

– А это что за речка? – Я перегнулся через борт, глядя на тёмную, быструю воду.

– «Звонкая», – коротко ответила охотница. – Из лесов течёт. Дальше, говорят, в большую реку впадает. Здесь мелкая, а весной разливается так, что мост сносит.

Дальше ехали молча. Беатрис вообще была неразговорчива, а сегодня – особенно. Я заметил, что она то и дело поглядывает на небо, словно высчитывая, сколько ещё осталось светлого времени. Под глазами у неё залегли тёмные круги. Не спала. Опять кошмары.

Берёзки и осины сменились густым еловым лесом. Деревья стояли стеной, солнечный свет с трудом пробивался сквозь низ. Дорога давно закончилась, мы пробирались по едва заметной тропе.

Наконец Беатрис натянула вожжи.

– Дальше телега не пройдёт. Пешком.

Мы спрятали лошадь в густом подлеске, привязав её к стволу. Беатрис закидала следы колёс ветками, замаскировав телегу.

– Думаешь, кто‑то найдёт? – спросил я.

– Стоит на всякий случай перестраховаться, хотя если лошадь шуметь будет, то толку от моей меры предосторожности не будет – с досадой усмехнувшись, ответила девушка.

И мы пошли вглубь леса.

Чем дальше мы углублялись, тем тревожнее становилось у меня на душе. Лес будто замер. Ни птичьего пения, ни стрёкота насекомых, ни шороха мелкого зверья в траве. Только хруст хвои под нашими сапогами. Воздух стал тяжёлым, спёртым, словно перед грозой.

Сумерки сгущались. Между чёрными стволами елей залегли густые тени, и каждая, казалось, шевелилась. И тут деревья расступились.

Посреди небольшой прогалины стояла громадная ель. А высоко в её ветвях, на крепких сучьях, темнела хижина. Охотничий домик, поднятый над землёй метров на восемь. К нему вела грубая лестница из жердей, прибитая прямо к стволу.

– Вот мой дом, – тихо сказала Беатрис. И в голосе её не было радости.

Мы поднялись наверх. Лестница опасно скрипела под моим весом, и я старался не смотреть вниз. Беатрис толкнула низкую дверь, и та с протяжным скрипом поддалась.

Внутри было тесно и темно. Узкая лежанка у стены, развешанные под потолком пучки давно высохших трав и шкур зверей. Всё покрыто толстым слоем пыли.

– Закрой дверь, – опускаясь на колени у лежанки, бросила Беатрис. – И помоги найти оберег. Я обронила его где‑то здесь, когда уходила в спешке.

Я закрыл тяжёлую дверь и принялся шарить по углам. Беатрис лихорадочно перетряхивала тряпьё на лежанке, заглядывала под неё, проводила ладонями по щелям в полу.

Я покосился в окно. Где‑то там, за тучами, поднималась луна. Я слишком хорошо помнил слова матери Руфь. И помнил, зачем мы здесь на самом деле. Этот оберег был ей нужен не как память. Он сдерживал то, что просыпалось в её крови в полнолуние.

Времени почти не оставалось.

– Беатрис, быстрее, – отдирая прогнившую доску в углу, поторопил я, – Ночь на носу.

– Я знаю! – рявкнула она, и в голосе прорезались незнакомые, хриплые нотки. Руки у неё мелко дрожали.

Она перевернула лежанку, забросала по полу старые шкуры. Я ползал на коленях, ощупывая каждую щель.

– Есть! – выдохнул я, нащупав под одной из половиц что‑то твёрдое. – Кажется, нашёл!