Двадцать два несчастья 4 (СИ) - Сугралинов Данияр

Я нашел панель экстренной связи у двери и нажал кнопку. В динамике щелкнуло, пошел гул линии.

— Машинист, — сказал я четко. — В вагоне пассажирке плохо, подозрение на тяжелую аритмию. Выходим на следующей станции, нужна медицинская помощь на платформе.

— Принял, — ответили после короткой паузы. — Оставайтесь на связи.

Тем временем Марина посмотрела бабушке прямо в глаза и проговорила:

— Элеонора Петровна! Сейчас мы с вами выйдем на станции и вызовем врачей. Не волнуйтесь, просто пойдете с нами.

— Но мне же на рынок надо! — слабо запротестовала бабушка. — Там сегодня селедка по акции…

— Селедка никуда не денется, — твердо сказала Марина. — А вот с сердцем шутить нельзя. Мы просто хотим убедиться, что с вами все в порядке.

Поезд начал замедляться. Марина помогла бабушке подняться, я подхватил ее сумку. Несколько пассажиров посторонились, давая нам пройти к дверям.

На платформе «Рижской» Марина быстро огляделась и направилась к красно-синему терминалу экстренного вызова с надписью SOS. Я вел бабушку под руку; та шла медленно, шаркая ногами, и все еще неубедительно бормотала про селедку и акцию.

— Девушка, ну правда, не надо никого вызывать, — уговаривала она. — Мне уже лучше…

— Элеонора Петровна. — Марина обернулась, не замедляя шаг. — У вас мерцательная аритмия. Знаете, что это такое?

— Нет…

— Это когда сердце бьется неправильно. Не ровно, а как попало. Из-за этого могут образоваться тромбы, и, если такой тромб оторвется и попадет в мозг, будет инсульт. Вы хотите инсульт?

Бабушка побледнела еще сильнее и чуть не сбилась с шага, хорошо, я успел поддержать.

— Нет.

— Вот и я не хочу. Поэтому сейчас приедут врачи, сделают вам кардиограмму и, если нужно, отвезут в больницу. Там подберут лечение, выпишут таблетки, и будете жить долго. И за селедкой ходить сколько угодно.

Это было сказано так убедительно, что бабушка перестала сопротивляться и только обреченно кивала.

У колонны экстренной связи Марина нажала кнопку и коротко, четко описала ситуацию дежурному: женщина, около семидесяти лет, признаки пароксизмальной фибрилляции предсердий, нужна бригада скорой. Через минуту к нам подбежал хмурый сотрудник станции, а еще через пять на платформу спустились фельдшеры.

Пока один из них разворачивал портативный кардиограф и цеплял электроды на грудь бабушки, Марина стояла рядом и давала пояснения: когда заметили симптомы, какой был пульс при пальпации, что пациентка принимает из препаратов. Говорила коротко, по существу, без лишних слов.

Я смотрел на нее и видел совсем другого человека. Та растерянная девушка, которая вчера тряслась в Шереметьево и округляла глаза, глядя на цену капучино, осталась где-то в хостеле «Тихая гавань». Здесь, на платформе метро, стоял врач-профессионал.

— Фибрилляция подтверждается, — сказал фельдшер, глядя на ленту ЭКГ. — Пароксизм, похоже, свежий. Бабуля, в больничку поедем?

— А селедка?.. — жалобно спросила Элеонора Петровна, с отчаянием цепляясь за последнюю надежду о том, что вот сейчас все засмеются и скажут, мол, ничего у вас страшного, дело житейское, дадут таблеточку и она поедет дальше.

Но все смотрели на нее с серьезным видом.

— Селедка от вас не убежит. У нее ножек нету. А вот мы от инсульта убежим, если вовремя полечимся.

Бабушку погрузили на каталку. Она уже успокоилась и даже попыталась улыбнуться нам:

— Спасибо вам, деточки.

— Выздоравливайте, Элеонора Петровна, — сказал я. — И к кардиологу потом обязательно — пусть назначит антиаритмики и антикоагулянты. Это важно.

Она взволнованно закивала, хотя явно не поняла половины слов.

Мы остались на платформе вдвоем, глядя вслед удаляющимся фельдшерам с бабулькой. Я начал крутить головой, прикидывая, куда идти дальше. Все-таки в метро я последние лет тридцать ездил нечасто. Выбрав направление, посмотрел на Марину. В ней все еще бушевал доктор, но снова все больше проступала неуверенная девочка.

— Ты молодец, — похвалил ее я.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах плескалась смесь облегчения и остаточного адреналина.

— Правда?

— Абсолютно. Действовала четко, профессионально, без паники. Бабушку успокоила, решение приняла правильное, информацию фельдшерам передала грамотно.

— Это ты ее заметил, — возразила она. — Я бы мимо прошла.

— Но действовала ты. Я только указал на проблему, а ты ее решила.

Марина глубоко вздохнула. Плечи расправились, подбородок приподнялся.

— Я всегда боялась, — сказала она тихо, — что в реальной экстренной ситуации растеряюсь. Что теория — это одно, а практика…

— А практика — это когда делаешь то, чему учился. Ты сделала.

Она кивнула, еще раз вздохнула и вдруг посмотрела на часы.

— Ой. Мы же опаздываем!

Я глянул на телефон. До открытия приемной оставалось сорок минут, а нам еще одна пересадка и несколько станций.

— Не опаздываем. Но поторопиться стоит.

Мы направились к переходу. Марина шла быстро, уверенно, и я заметил, что она больше не озирается по сторонам с видом потерявшегося ребенка.

В вагоне на оранжевой линии было свободнее — час пик начал сходить на нет. Мы сели рядом, и Марина достала телефон, открыла соцсеть, но, видимо, не вчитывалась в то, что там пишут, потому что заговорила со мной, не отрывая глаз от экрана:

— Знаешь, я вчера полночи не спала. Все думала, что делаю глупость. Что зря приехала, что не поступлю.

— А сейчас?

Она подняла голову и посмотрела на меня.

— Сейчас думаю, что справлюсь. Смогла же я… ну, то есть спасти бабушку? А ведь если бы мне рассказали про такое, я бы ужаснулась. Была бы уверена, что растерялась бы и ничем не смогла помочь.

— Правильный вывод, — ухмыльнулся я. — Носик, ты делаешь успехи! Еще пара спасенных жизней, и сможешь сама себе заказывать шаурму!

— Да ну тебя!

Оставшуюся дорогу мы провели в молчании, но это было хорошее молчание — не напряженное, не неловкое, а спокойное. Каждый думал о своем, и мне эти минуты тишины были нужны, чтобы подготовиться к тому, что ждало впереди.

Здание института мы нашли без труда: массивная сталинская постройка с желтыми колоннами, лепниной и особым духом академического учреждения. Такой складывается из запаха библиотечной пыли, старого паркета, дезинфицирующих средств и… легендарных личностей и событий, произошедших в стенах этого заведения.

Мы поизучали таблички на стенах и указатели к разным отделениям, пока строгая вахтерша у входа долго записывала нас в журнал, листая наши паспорта, прежде чем пропустить.

В коридоре перед отделом аспирантуры и докторантуры было не протолкнуться. Соискатели — бледные, взволнованные — стояли в очереди с пухлыми папками документов. Кто-то шепотом повторял какие-то формулировки, кто-то в десятый раз перекладывал бумаги из одного кармана папки в другой, кто-то нервно листал телефон. Воздух звенел от тревоги и даже паники, царившей в головах соискателей.

Мы с Мариной тоже пристроились в хвост очереди.

Девушку снова начало потряхивать, и я негромко сказал:

— Рано я за тебя радовался, Носик. Не судьба тебе самой шаурму покупать. Трусиха!

— Почему это я трусиха? — возмущенно прошептала она.

— Потому что трясешься, — ответил я. — А когда ты спасала бабушку, не тряслась вообще.

Марина моргнула.

— Это… Это было другое.

— Это было сложнее. А тут просто бумажки сдать. Сама же говорила, да? Вступительные экзамены-то позже будут.

— Я не… — хотела она возразить, но не успела, потому что в коридор вошла женщина.

И эта женщина сразу привлекла не только мое, но и ее внимание, такая яркая она была. Молодая, лет тридцати пяти, в строгом деловом костюме, с папкой документов под мышкой. Темные волосы собраны в хвост, очки в тонкой оправе, уверенная походка человека, который точно знает, куда идет и зачем. Полный антипод Носик.

И я ее узнал, но, что удивительно, не сразу. Видимо, как-то не отчетливо перенесся образ в память нового мозга, сохранилось больше воспоминаний о том, когда она была маленькой. Так что узнал я не по лицу — оно изменилось, повзрослело, — а по движениям. По манере в задумчивости чуть наклонять голову набок. Эта привычка была у нее с детства — она так делала, когда слушала мои объяснения про устройство мозга, морщила нос от концентрации и задавала вопросы, на которые я иногда не знал ответа.