Академия Боли. Я умру вместо принца - Юраш Кристина

Глава 30

Эта мысль была настолько абсурдной, что я почти рассмеялась. Сухо, беззвучно, с горьким привкусом в горле.

Конечно. Очень смешно. Раны принца переходят ко мне. Боль принца переходит ко мне. Увечья принца переходят ко мне. А что переходит от него ко мне? Холодные руки? Дурной характер? Патологическая ненависть к неправильно застегнутым пуговицам и прочим несовершенствам.

Я закрыла лицо ладонями и попыталась дышать ровно, считая вдохи. Нужно было помыться. Смыть с себя запах страха, кровь и его подавляющее присутствие. Смыть его пальцы со своей кожи. Смыть этот день, если такое вообще было возможно.

Я вернулась в ванную, нюхая рубаху. Да, рубашку в стирку однозначно. Я так вспотела, что от меня пахнет как от боевого мага после тренировки!

На полке в идеальном порядке выстроились флаконы из темного, непрозрачного стекла: шампуни, масла, соли. Дорогие средства, названия которых я видела только у богатых студенток первого сорта.

Я осторожно, почти благоговейно открыла один из флаконов.

Запах ночных цветов ударил в нос.

Я тут же захлопнула крышку, словно обожглась.

Конечно. Даже мыло здесь пахло им.

— Прекрасно, — пробормотала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Теперь я буду мыться его высокомерным величеством.

Сама мысль показалась мне настолько нелепой, что я фыркнула.

Горячая вода почти мгновенно наполнила глубокую ванну густым, обволакивающим паром. Я опустилась в нее осторожно, зажмурившись от удовольствия и боли одновременно. Тело ныло после ритуала, после магической молнии, после всех сегодняшних шагов, которые я делала вопреки тому, что должна была лежать пластом в лазарете.

Вода обняла кожу мягко, почти ласково, забирая напряжение. И я вдруг с пугающей ясностью поняла, что за весь этот бесконечный день это было первое прикосновение, которое ничего от меня не требовало.

Я сидела в воде, пока пальцы не сморщились, а мысли не стали тяжелыми и вязкими, как смола. Несколько раз я поднимала руку, разглядывая заживший шрам. И каждый раз мне становилось холоднее, несмотря на обжигающую воду.

Когда я наконец вышла, завернулась в мягкое пушистое полотенце и вернулась в спальню, то замерла на пороге.

На маленьком круглом столике у окна стоял ужин.

Настоящий.

Не серая, безвкусная каша, похожая на овсянку с гренками из столовой второго сорта. Не омлет, который выглядит еще хуже, чем на вкус. Не жидкий суп, в котором овощи давно забыли, что когда-то были овощами.

На столе стояла глубокая тарелка с горячим, ароматным мясным рагу. Рядом — белый, еще теплый хлеб, сливочное масло, ломтики сыра, медовые яблоки, маленький кувшин с молоком и фарфоровый чайник, из носика которого лениво поднимался пар.

Я медленно подошла ближе. Живот предательски, болезненно сжался от голода.

На соседнем кресле лежала форма.

Я сначала решила, что ошиблась комнатой. Нет. Мой потрепанный чемодан по-прежнему стоял у стены. Мои старые, стоптанные ботинки — у кровати. Моя выцветшая сумка — на стуле.

Но форма была не моя.

Я осторожно взяла пиджак двумя пальцами, ожидая подвоха. Ткань оказалась тяжелой, мягкой, бархатистой. Темная, почти черная, но с глубоким фиолетовым отливом, который проявлялся только при свете лампы.

Подкладка — гладкий, холодный шелк. Пуговицы — золотые. Настоящие, тяжелые, не крашеная медь. На манжетах тончайшая вышивка серебряной нитью.

Форма элитных студентов. Нет. Даже лучше.

Я провела пальцем по жесткому воротнику, и внутри поднялось странное, тошнотворное чувство. Это было красиво. Дорого. Изысканно.

Хоть родители богатых студентов и оплачивали обучение фамильяра, чтобы тот защищал их деточку от боли, увечий и прочих неприятностей, но форма у нас сильно отличалась от хозяйской.

Но, отдать должное, выдавали ее каждый месяц. Однако сама форма приходила в негодность еще быстрее.

Я часто задумывалась над тем, а справедливо ли это?

Глава 31

В какой-то мере, да. Тебе оплачивают дорогостоящее обучение. Ты учишься по программе своего хозяина. Получается, что дочь прачки и герцогиня получают одинаковые знания. И эти знания дают дорогу наверх. К должностям и постам.

Однажды Эльви сказала, что многие из тех, кто привез сюда детей на роскошной карете, сами потомки фамильяров. Их род начинался не от достопочтенного предка, как они сами уверяют, а от ловкого и живучего сироты, сумевшего пробиться на самый верх.

Но справедливым всё это казалось только до первой раздирающей боли. Вот такой парадокс.

Я погладила форму и снова задумалась. А ведь у меня могло быть другое будущее. Если бы отца не казнили и не забрали всё имущество. Я бы поступила в Академию не как фамильяр, а как богатая студентка. И мне бы самой дали фамильяра.

Как бы я обращалась с ним? Помогала бы ему? Сочувствовала ли? Наверное, да. Хоть это всегда повод для жестоких насмешек среди аристократов.

Рядом с формой лежала аккуратная стопка новых учебников. Все предметы седьмого курса. Новейшие издания в тяжелых переплетах. Ни одного загнутого угла. Ни одной чужой пометки на полях. Ни одного пятна чернил.

На верхнем учебнике лежала записка. Всего одна строка, выведенная четким, размашистым почерком:

«К занятиям ты должна явиться в надлежащем виде».

Без подписи. Но подпись и не требовалась.

Я медленно, с усилием скомкала записку в кулаке, чувствуя, как бумага врезается в ладонь.

— Как мило, ваше высочество, — прошептала я. — Почти забота. Если не знать, что это приказ.

Я смотрела на новые учебники. На форму. На горячий ужин, от одного запаха которого сводило желудок.

Ненавижу. Потому что всё это было неправильно. Чудовища не присылают новые учебники. Чудовища не заботятся о том, чтобы их фамильяр не ходил в рваной форме. Чудовища не кормят горячим ужином.

Они просто пользуются людьми.

Так гораздо проще.

Я сжала записку сильнее.

Нет.

Если это забота, то она пришла от самого неподходящего человека в этом мире.

От человека, который несколько часов назад спокойно наблюдал, как меня корчит от боли на полу ритуальной комнаты. От человека, который выбрал меня из десятков других девушек, перечеркнув мою судьбу. От человека, который однажды станет причиной моей смерти.

Ненавижу.

И почему-то от этой мысли стало еще голоднее.

Я хотела не есть. Очень хотела. Хотела гордо лечь спать голодной, чтобы хотя бы в этом маленьком акте бунта остаться собой. Но желудок сжался так болезненно, что гордость быстро оказалась где-то глубоко внизу, не в силах соперничать с запахом горячего рагу.

Я села за стол и взяла ложку. Первый кусок был таким вкусным, насыщенным, что я едва не заплакала. Не от счастья. От злости.

Потому что нельзя было так. Нельзя сначала отнять у человека жизнь, свободу, комнату, право на собственную боль, а потом поставить перед ним горячий ужин и дорогую форму, будто это что-то исправляет. Будто это покупает прощение.

Я ела медленно, упрямо, почти зло. Каждая ложка казалась поражением, но возвращала силы, которые мне еще пригодятся.

Глава 32

После ужина я еще долго сидела у окна, глядя на дождь, размывающий огни Академии. В комнате было тихо. Слишком тихо. За стеной, где начинались личные покои принца, не раздавалось ни звука. Ни шагов. Ни голоса. Ни карканья ворона. И от этой абсолютной тишины она казалась еще более живой, дышащей.

Я легла поздно, завернувшись в тяжелое одеяло до подбородка. Новая форма висела на спинке кресла, темная и безупречная, словно молчаливое, зловещее напоминание: утром прежней Лиады Торос уже не будет.

Я закрыла глаза. И почти сразу провалилась в сон.

Или в видение.

Виерис стоял посреди темной, бесконечной комнаты, где не было ни стен, ни окон, ни дверей. Только черный, зеркальный пол под ногами и далекий, холодный свет, падающий откуда-то сверху, выхватывая его фигуру из мрака. Белые волосы лежали на плечах тяжелыми, блестящими прядями. На нем была та же черная рубашка, что и вечером.