Восхождение Плотника. Трилогия (СИ) - Панарин Антон

– Ярый, ты уж извини за такой приём. – Ростовщик развёл руками и скорчил виноватую гримасу, от которой его лицо приобрело выражение мясника, извиняющегося перед свиньёй за то, что нож сегодня не очень острый. – Долг ты выплатил и мы с тобой теперь почти друзья.

Он помедлил, облизнул сухие губы и продолжил, понизив голос до шёпота.

– Микула приказал тебя проучить. Не убить, нет. Староста не дурак, мёртвый Ярый ему проблем добавит, а не убавит, ведь вся деревня знает что Микула с тобой на ножах. Он попросил тебя покалечить, так чтобы ты никогда больше не смог работать.

Фадей поднял правую руку и пошевелил пальцами, демонстрируя их подвижность.

– Как ты понял, мы сломаем тебе все пальцы на руках и ногах, а после раздробим и кисти, чтобы уж наверняка. Следом выбьем зубы и порежем сухожилия на руках.

Ростовщик помолчал и добавил с интонацией доктора, сообщающего больному неутешительный диагноз:

– Мне это поручение не в радость, поверь. Я человек деловой, и чужие горести мне удовольствия не доставляют. Но Микула платит щедро, а отказывать ему себе дороже. Так что не серчай, Ярый, выбора особого у меня нет.

Я слушал его молча и направлял живу прямиком в руки и спину. Энергия хлынула по каналам мощным тёплым потоком. Мышцы налились силой, сухожилия натянулись, и я чувствовал, как предплечья увеличиваются в объёме, распирая рукава рубахи и натягивая верёвки.

Пенька скрипнула, потом скрипнула ещё раз, и третий скрип перешёл в тихий треск, похожий на звук лопающихся волокон старого каната. Никто из присутствующих не обратил внимания, потому что псы рычали, факел трещал, а Фадей продолжал вещать про своё нежелание ломать чужие конечности, хотя по блеску его карих глаз было ясно, что нежелание это весьма условно.

Безухий амбал шагнул вперёд, перехватил дубинку обеими руками и замахнулся, целя мне в голову. Широкое тупое лицо расплылось в предвкушении, а обрубки ушей на лысой башке порозовели от прилива крови.

В эту же секунду верёвка на запястьях лопнула. Я тут же пригнулся пропуская дубину над головой, а после прыгнул на амбала перехватывая ореховое древко левой рукой. Стиснул так, что кора затрещала и мелкие щепки полетели в стороны, а после влил в дубину немного живы, прямо в точку критического напряжения. Я успел отвернуться, а вот амбал нет. Дубина взорвалась мелкими щепками вонзившимися в глаза здоровяка. Он упал на землю жалобно визжа и стал кататься туда сюда.

Двое с ножами тоже времени зря не теряли и кинулись на меня одновременно. Тот, что слева, простуженный с сиплым дыханием, ткнул лезвием снизу вверх, целя в живот. Я отпрыгнул назад и швырнул оставшуюся в ладони рукоять дубины ему прямо между глаз. Бросок вышел отличным, боец оступился и рухнул на землю. Впрочем, практически сразу он поднялся потирая кровавую шишку на лбу.

Второй ножевик последовал за мной и видать решил нарушить приказ Фадея, ударив меня в шею. Я успел уклониться только чудом. Лезвие чиркнуло по коже оставив кровавую полосу, а следом ударил я. Боковой попал прямо в ухо убийцы сбив того на земь. А пока он не пришел в себя, я со всей силы ударил ногой в бороду. Его голова дёрнулась назад и казалось что он потерял сознание, но проверять этого я не собирался. Сделал шаг вперёд и опустил пятку на его висок.

– Что вы творите! Остановите его! – Взвизгнул Фадей побежав к псарне.

Первый ножевик попытался выполнить приказ господина и стал наносить рубящие удары ножом, отвлекая моё внимание. Рубанув по диагонали, он резко вернул руку обратно пытаясь пронзить мне сердце, но не вышло. Я перехватил его запястье и крутанул так что локоть нападавшего стал смотреть вверх. А после… После я ударил свободной рукой по локтю.

Раздался хруст с каким ломается ветка мужик заорал как резанный. Но кричал он не долго. Колено впечаталось прямо в зубы нападавшего выбив их начисто и он потерял сознание. Казалось драка закончилась, но не тут то было.

Псы сорвались с привязи и рванули ко мне. За ними стоял Фадей и кричал словно истеричная баба.

– Взять! Взять его!

Первый, бурый лохматый кобель с чёрной мордой, прыгнул, целя в горло, и я встретил его ударом ноги в грудную клетку, вложив в пинок достаточно живы, чтобы отшвырнуть шестидесятикилограммовую тушу к забору. Пёс врезался в тёсаные брёвна с жалобным визгом, скатился по стене и остался лежать, поскуливая и подёргивая задними лапами.

Второй кобель оказался умнее и вцепился не в горло, а в предплечье левой руки. Клыки сомкнулись и с лёгкостью бы перекусили кость, вот только моё тело было напитано живой и ткани стали плотнее. Пёс повис на руке, мотая башкой и рыча. Я бы попытался выдернуть руку из пасти, если бы в прошлой жизни не дружил с Асланбеком.

Асланбек работал сторожем на стройке, а Нижневартовске и на него набросился огромный алабай которого выгуливал местный чинуша. Асланбек не стал вырываться, а напротив начал ещё глубже запихивать руку в пасть пса, прихватив того за загривок. Пёс стал давиться и задыхаться, а после и вовсе жалобно заскулил и сбежал.

Чинуша обещал Асланбеку небесные кары, но тут на сцене появился я и ткнул пальцем в камеру висящую на бытовке и намекнул ему что с этой записью, его пёсика и вовсе усыпят к чёртовой матери. Чинуша сбежал, Асланбек получил пару новых шрамов и отличную историю о том как обычный сторож проучил чинушу.

Так поступил и я. Схватил пса за ухо и потянул на себя, заталкивая ленвоен предплечье глубже в собачью пасть. История повторилась, пёс стал давиться, попытался отстраниться, а после жалобно запищал. Отпустив псину я врезал ей пинка для ускорения, а после рванул к Фадею замершему у будки.

Фадей трясся так, что связка зубов на поясе стучала одна о другую мелкой частой дробью. Ухоженные пальцы скребли по бревенчатой будке, лицо налилось серо‑зелёным оттенком, а карие глаза, утратив всякую хитринку, уставились на меня с животным ужасом. Такие глаза бывают у кошки, загнанной в угол дворовым кобелём, когда понимаешь, что бежать некуда, а драться бессмысленно.

Я оказался рядом в два шага, сгрёб ростовщика за грудки и поднять над землёй. Ноги в щегольских сапогах заболтались в воздухе, не доставая до мощёного камня. Кафтан затрещал по швам, верхняя пуговица отлетела и звякнула о землю, а костяные трофеи на поясе раскачались маятником, стуча по моему запястью.

Фадей захрипел и задёргался, а пальцы его вцепились в мою руку, глаза выкатились из орбит, а из перекошенного рта вырвался сиплый клокочущий звук, похожий на бульканье закипающего котелка.

– Сам понимаешь мне это не в радость. – Сказал я смотря в его перепуганные глаза. – Я могу свернуть тебе шею, а после прирежу твоих тугодумов и никто никогда не узнает что это сделал Ярый. Ночь ведь на дворе. Хотя твоя жена вон, выглядывает из окна. Пожалуй да, заколочу твою избу и спалю её к чёртовой матери вместе со всеми домочадцами.

Мой голос звучал угрожающе, но я блефовал, ведь убивать никого не собирался. Избить? Покалечить? Да, вполне может быть. Всё же это самооборона, а вот убийство не мой метод. Впрочем, если потребуется…

– Не тронь жену… Она нипричём… – Прохрипел Фадей.

– Знаю. – Кивнул я. – Вот только и я не провинился на столько, чтобы делать из меня калеку который не доживёт до зимы.

– Прости… – Выдавил из себя Фадей. – Я человек подневольный…

– Кому ты рассказываешь? Я всё знаю про ваши делишки со старостой. – Сказал я шибанув Фадея затылком о стену. – Знаю о том как вы обирали деревенских. Да что там знаю? У меня есть расписки и твои письма старосте. Этого хватит чтобы тебя повесили рядом с этим старым ублюдком. – Глаза Фадея расширились ещё больше. – Но я не желаю твоей смерти. Однако…

Фадей всё сразу понял.

– Ч…что я должен сделать?

– Расклад такой. Я уже передал в город бумаги за которые и тебя, и Микулу подвесят на ближайшем суку. Со старостой у нас война, а вот ты мне особого зла не сделал и если будешь вести себя смирно, то Воротынский никогда не услышит о тебе. Сможешь продолжать жить тихо, смирно и вести свои грязные делишки. – Я увидел в его глазах хитринку и решил пояснить. – Если я умру или пострадаю, документам дадут хор и тебя повесят. Всё ясно?