Я знаю, как тебя вылечить (СИ) - Петровичева Лариса

И произошло то, чего я боялась и на что надеялась одновременно.

Ядро дрогнуло и начало менять цвет. С абсолютно черного оно стало темно-серым, потом пепельным. Щупальца, которые пытались задушить свет, замедлили движение, а затем начали светлеть, наполняясь мягким серебристым сиянием, как будто сама боль, накопленная за годы, очищалась и трансформировалась.

Все происходило медленно, мучительно медленно. Я чувствовала, как силы покидают и доктора Дормера, и меня, но по-прежнему ввинчивала свой свет, надежду и невысказанное чувство в самое сердце его тьмы.

И вдруг ядро лопнуло.

Из тьмы хлынула чистая золотистая энергия. Она потекла по темным жилам, превращая их в русла светящихся рек. Свет заполнял ауру доктора Дормера, вытесняя тени и заживляя разрывы.

Тело Дормера выгнулось, глаза широко открылись, и в них я наконец-то увидела глубокое всепоглощающее облегчение.

И упала на колени, выронив спицу. Силы окончательно покинули меня.

Не знаю, сколько я пролежала на полу, пока не услышала голос.

– Лина… – мое имя пробилось сквозь туман, и я хрипло спросила:

– Сработало?

Доктор Дормер взял меня за руки и потянул к себе. Я удивленно поняла, что мы стоим, держась друг за друга – стоим в центре операционной! Получилось!

– Сработало, – ответил доктор Дормер, и в его голосе прозвучала привычная ирония. – Вы меня вывернули, вычистили и зашили обратно. Как старую игрушку.

И мы стояли так в лучах утреннего солнца, которое наконец-то пробилось сквозь лондонский туман. Страх отступил, оставив после себя странную новую тишину.

Впереди была работа, пациенты и болезни. А доктор Дормер все еще держал меня за руки.

И я не торопилась их забирать.

Глава 8

Между мной и доктором Дормером теперь была стена – прозрачная, тонкая, но невероятно прочная.

Прошла неделя с той утренней операции в кабинете, но доктор Дормер будто отступил на сто шагов назад. Физически он восстанавливался на глазах: исчезла смертельная бледность, тени под глазами превратились в обычные следы усталости, походка вновь обрела стремительную уверенность. Но эмоционально он замерз, словно лорд Фэйргрэйв до нашей с ним операции.

Доктор Дормер был безупречно вежлив и предельно корректен, инструкции отдавал четко и без лишних слов. Его похвала, если и звучала, была сухой и профессиональной:

– Адекватно.

– Приемлемо.

– Правильно.

Он больше не называл меня по имени, не улыбался и не предлагал разделить трапезу. Теперь доктор Дормер приходил ровно к началу наших занятий или вызову к пациенту и исчезал сразу после, ссылаясь на бумаги или консультации в Комитете.

Сначала я думала, что он просто бережет силы и сосредотачивается на восстановлении. Но постепенно до меня стало доходить: ему было стыдно. Невыносимо, жгуче стыдно за ту слабость, которую я видела. За то, что я, его ученица, его ассистентка, проникла в самое святое святых – в его уязвимость. Доктор Дормер, который был оплотом контроля и силы, оказался беспомощным пациентом на собственном операционном столе. И врачом для него стала я – юная девушка, которая пока просто нахваталась верхушек и не изучила толком ни медицину, ни магию.

Это ранило его гордость, последнюю крепость, которую не смогла взять даже Тень. И теперь доктор Дормер отстраивал новые, еще более высокие стены, чтобы больше никогда не оказаться в таком положении.

Это ранило и меня – глупо, по-детски, но ранило. После той утренней близости, после того, как доктор Дормер держал меня за руки и смотрел в глаза, это ледяное отдаление было как удар хлыстом. Я ловила его редкие, непроизвольные взгляды, задумчивые и тяжелые, и видела в них не равнодушие, а сложную смесь благодарности, смущения и внутренней борьбы. Но стоило доктору Дормеру заметить, что я его поймала, как ставни захлопывались, и я снова видела перед собой только доктора Дормера из Комитета по Сверхъестественным Явлениям при Ее величестве.

Именно в таком напряженном молчании мы и встретили нашего нового пациента.

Его доставили глубокой ночью. Мужчина лет сорока, Джонатан Харт, бывший скрипач, а ныне учитель музыки в небольшой частной школе, вошел в приемный покой, держась за горло одной рукой, а другой – за плечо санитара. Его лицо было искажено не столько болью, сколько тихим  хроническим отчаянием.

– Говорить… тяжело, – прохрипел он, и его голос был похож на скрип ржавых петель. – И дышать… С каждым днем все хуже.

Доктор Дормер осмотрел его с холодной внимательностью. Он велел сделать рентгеновский снимок – новое, почти чудодейственное изобретение, которое в больнице использовали с осторожностью и только в особых случаях.

Когда стеклянную пластину с призрачным изображением принесли в кабинет, я замерла. На снимке, в районе щитовидного хряща, там, где у мужчин находится кадык, четко просматривалось затемнение. Оно имело странные волокнистые очертания, будто клубок спутанных нитей или корней.

– Узел, – без эмоций констатировал доктор Дормер, пристально вглядываясь в снимок. – Живая опухоль. Психосоматическое новообразование.

Он пригласил мистера Харта в кабинет для беседы. Тот сидел, сгорбившись, и временами непроизвольно поглаживал свою шею, будто пытаясь успокоить что-то внутри.

– Когда начались симптомы?

Джонатан Харт тяжело вздохнул, и этот вздох перешел в хрип.

– Год назад. Сначала просто першило, я думал, что это простуда. Потом голос стал садиться. Врачи говорили о перенапряжении, прописывали полоскания, молчание… Ничего не помогало. А полгода назад я… я отказался от места первого скрипача в городском оркестре. Когда у тебя жена и дети, то гастроли… и нестабильный доход. Словом, я теперь работаю учителем в школе.

Он говорил это без выражения, но в его глазах стояла такая глубокая непрожитая печаль, что у меня сжалось сердце.

– Учителем музыки? – спросила я тихо, забыв о своем решении помалкивать.

Доктор Дормер бросил на меня быстрый неодобрительный взгляд, но мужчина покачал головой.

– Уже нет… не смог. Кажется, струны издают не тот звук. Или это во мне все звучит не так.

– У вас в горле поселился Узел, мистер Харт, – сказал доктор Дормер, откладывая в сторону перо. – Это не раковая опухоль в обычном смысле, а физически воплощенная тоска. По музыке, которую вы не играете, и жизни, которую не прожили. Ваш нереализованный талант, непролитые слезы по утраченному – все это свернулось в клубок и начало физически прорастать в ваше тело. Оно вас в самом деле душит.

Лицо Джонатана Харта побледнело еще больше.

– Что делать? – прошептал он. – Вырезать?

– Нельзя просто вырезать, – со вздохом ответил доктор Дормер. – Это часть вашей души. Если удалить Узел, вы останетесь живы, но навсегда потеряете связь с той частью себя, которая умела творить и чувствовать музыку. Операция, которую требуется, называется экстракцией сущности. Мы должны отделить здоровую ткань от демонической и не уничтожить Узел, а пересадить его в специальный инкубатор.

– Инкубатор? – переспросил я, не в силах сдержать любопытство.

Доктор Дормер на этот раз не сделал мне замечания. Он открыл ящик стола и достал предмет, похожий на маленький кристаллический футляр размером с крупное куриное яйцо. Внутри что-то мягко мерцало.

– Это капсула-инкубатор. В нее помещают извлеченную сущность. После операции пациент должен дать энергии, заключенной в Узле, новый здоровый выход. Снова петь, играть, творить – и тогда Узел в капсуле постепенно рассасывается, превращаясь в чистую энергию, которая возвращается к пациенту. Если же пациент проигнорирует свое призвание, то Узел в капсуле засохнет и умрет, а с ним умрет и часть души пациента. Он выживет, но будет неполноценным.

В кабинете воцарилась тишина. Джонатан Харт смотрел на кристаллическую капсулу, будто на свое отражение в зеркале – пугающее и необходимое одновременно.