Вольный лекарь. Ученик. Том 4 - Золотарев Егор

Вечерело, поэтому подумал, что было бы неплохо переночевать под крышей, а не на улице, как последние три дня. На жесткой земле и с роем комаров над головой спалось плохо, но я решил как можно быстрее добраться до Красноярска, поэтому останавливался, когда совсем стемнеет, и спал всего часа три, не больше. Судя по карте, которую мне подарил Борис, я проехал уже большую часть пути, поэтому если дальше буду действовать так же, то дней через пять-шесть доберусь до города.

Я ехал по узкой проселочной дороге уже более получаса, но деревни все не было. Это странно, ведь обычно поселения располагались недалеко от тракта. Я знал, что завтра обязательно доберусь до почтовой станции, поэтому уже хотел поворачивать Пепельную в обратный путь и заночевать в лесу у тракта, но тут во тьме между деревьями увидел, как мелькнул огонек. Ага, а вот и Теневодье.

Пришпорив лошадь, выехал из леса и оказался на возвышенности, с которой открывался вид на деревню, что расположилась на равнине у берега реки. Огонек, который я заметил, горел в масляной лампе, висящей на крыльце старого покосившегося дома, который стоял будто на отшибе, поодаль от остальных домов, расположенных довольно кучно.

Я спрыгнул с Пепельной, взял ее под уздцы и подошел к калитке.

— Эй, хозяева, впустите переночевать! — крикнул я, заметив, как в темном окне мелькнуло светлое пятно лица.

Дверь жалобно скрипнула, и на крыльцо вышла старуха.

— А-а-а, путник, — почему-то обрадовалась она. Затем, держась за поясницу, спустилась с крыльца и двинулась навстречу. — Ищешь, где переночевать?

— Здравствуйте, бабушка, — доброжелательно улыбнулся я, хотя не понимал ее внезапной радости. Обычно деревенские настороженно относятся к незнакомцам. Если честно, я даже не надеялся, что меня впустят в дом, поэтому был бы доволен сеновалом или баней. — Да, хотелось бы выспаться, но в лесу такой роскоши нет. Комарье и мошкара живьем съедят, как только костер потухнет.

— Это верно. Потеплело, и кровососы полезли, — кивнула она и смачно ударила комара, впившегося ей в руку.

На вид старуха была самая обычная: невысокого роста, сгорбленная спина, морщинистое лицо и редкие седые волосы, заплетенные в тонкую косу. На ней было длинное зеленое платье из грубой ткани, поверх которого на пояснице завязан шерстяной платок. Одно только выбивалось из общего вида пожившего человека — ясные молодые проницательные глаза.

— Чего стоишь? Заводи свою лошаденку во двор. Вон к той жерди привяжи, — вскинув руку, указала она, — и воды из колодца набери. Устала небось лошаденка-то. Как умоешься, в дом заходи. А я пока ужин подогрею.

— Спасибо, — еще сильнее удивился я.

Старуха даже не спросила, кто я такой, откуда и куда еду. Неужели настолько сердобольная? Или, скорее, беспечная? Ведь я мог быть вором и убийцей, а она сразу в дом приглашает. Ну ладно. Может, у них здесь так принято. Или мой внешний вид вызывает доверие.

Я скормил Пепельной два сморщенные морковки, остатки сухарей и напоил студеной водой из колодца. Затем снял седло и, прихватив свои вещи, зашел в дом.

Изба была старая, из потемневшего и потрескавшегося дерева. Едва открыл дверь, почувствовал аромат трав и аппетитного варева.

— Заходи-заходи. Чего встал? — махнула она рукой, в которой была деревянная лопаточка, которой та помешивала что-то в котелке. — Вещи свои на лавку положи, а сам к столу подсаживайся. Проголодался, небось.

— Вы правы. Горячую еду уже несколько дней не ел, — сглотнув, ответил я, прошел к грубо сколоченному столу и опустился на табурет.

— Сейчас поешь и спать пойдешь. Лежанка за печкой имеется. Жесткая, конечно, но все лучше, чем на улице ночевать.

Пока она помешивала варево, я осмотрелся. Печь располагалась в самом центре дома, но отличалась от тех, что я видел раньше. Это был скорее камин. Внутри над огнем висел котелок, в котором варилось какое-то мясное блюдо.

Вдоль стен располагались полки и стеллажи с кухонной утварью, глиняными горшками, коробами и мешочками. Свет исходил от печи и одинокой свечи, стоящей на столе. Свеча чадила и потрескивала. А еще от нее пахло довольно необычно, чем-то кислым. Даже во рту появился горьковатый привкус.

— Вам не страшно путников в дом впускать? — спросил я.

— Нет, чего мне бояться? Пусть меня боятся, — она повернула ко мне голову и так улыбнулась, что мне стало не по себе. Возможно, все дело в игре теней от печи, но мне на мгновение показалось, что у нее изменилось лицо: стало моложе, а черты острее.

— Вы что же, тут одна живете? — спросил я, отогнав от себя внезапно возникнувшее неприятное, тревожное чувство.

— Да и не одна я вовсе, ведь деревня рядом, а там я всех знаю и к каждому могу зайти. Дружно мы живем. Своих не обижаем.

— А чужих обижаете? — невесело улыбнулся я.

Мне захотелось уйти из этого дома и от этой старухи. Что-то здесь нечисто, но никак не мог понять, что именно. Старуха — как старуха, дом — как дом. Но… Вот это «но» меня и тревожило. Я не мог понять причину внутреннего напряжения и беспокойства. А, может, просто усталость сказывается и фантазия разыгралась?

На мой вопрос старуха ничего не ответила и, взяв с одной из полок две тарелки, наложила варево в посуду и поставила на стол.

— Угощайся, — она придвинула ко мне тарелку и протянула оловянную ложку. — Сейчас еще воду вскипячу. Чая у меня нет, я свои местные травы пью — полезнее будет.

— Спасибо, — от одного запаха тушеного мяса с овощами засосало под ложечкой, но я не торопился приступать к трапезе. Я привык полагаться на интуицию, поэтому решил подстраховаться.

— Ты чего не ешь? — удивилась она, когда вернулась из сеней с буханкой хлеба.

— Неудобно как-то одному. Вас жду, — ответил я, следя за ее реакцией.

— А-а, ну ладно. Сейчас сяду.

Она отломала ломоть хлеба и протянула мне. Затем оторвала себе кусок и, сев за стол, принялась потихоньку есть горячее блюдо. Только после того, как она съела три ложки, я тоже осмелился прикоснуться к еде.

М-м-м, как же это было вкусно. Мясо мягкое и просто тает во рту. В меру соленое, и приправ достаточно. Картошка разварилась и больше походила на пюре, морковь и лук еще держали форму, но тоже были мягкими. В общем, это кушанье показалось мне просто императорским. Возможно, из-за того, что давно не ел ничего горячего и мясного, только сухую вяленую свинину, которая не шла ни в какое сравнение с этим блюдом.

— Ну как? — спросила старуха, протирая свою тарелку куском хлеба.

— Очень вкусно, спасибо. Я вам заплачу, сколько надо, — я полез в карман, но старуха строго посмотрела на меня и ударила ладонью по столу.

— Еще чего выдумал — заплатить! — возмутилась она. — Здесь не трактир, ни за что денег не беру. Понял?

— Понял, еще раз спасибо, — кивнул я, чувствуя, как все тело налилось свинцом от усталости. Еще сильнее захотелось спать.

— Чаю попьем и ляжем. Мне тоже нужно отдохнуть. Сложное дело впереди, — сказала она, с кряхтеньем встала и принялась убирать грязную посуду.

— Что за дело? — уточнил я, привалившись спиной к стене.

— Потом узнаешь, — махнула она рукой и, придвинув ко мне свечу, от которой расходился черный дымок, снова подошла к печи.

Пока старуха возилась с котелком, я боролся с усталостью. Глаза слипались, лень было пошевелиться. Сначала хотел нанести руну «Бодрости», но отказался от этой идеи. Уж лучше высплюсь и восстановлюсь, чем буду снова тратить энергию на то, чтобы на короткое время получить заряд бодрости и подъем сил.

Чтобы хоть как-то отогнать сон, я повернулся к окну, в котором виднелся тот самый масляный фонарь. Он по-прежнему горел.

— Зачем вы повесили фонарь на улицу? — подавив зевоту, спросил я.

Старуха насыпала в котелок с бурлящей водой щепотку трав из мешочка и повернулась.

— А как бы ты меня нашел, если бы огонек не горел? — улыбнулась она, и снова мне показалось, что ее лицо изменилось.

— Вы нарочно зажигаете фонарь и тратите деньги на масло, чтобы… Зачем вы это делаете? — меня снова захлестнуло тревожное чувство, от которого сердце быстрее забилось.