Дорога тянулась долго.
Сначала мы ехали по знакомым улицам столицы. Фонари отражались в мокрой мостовой — город только что прошёл дождь, и камни блестели, как чёрное зеркало. Люди останавливались, провожая взглядом герцогскую карету. Кто-то кланялся. Кто-то снимал шляпу. Одна девочка лет пяти прижалась носом к витрине и смотрела на меня так, словно я была принцессой из сказки, которую ей рассказывали на ночь. Пока ее мать возилась с товаром.
Я отвела взгляд.
Потом дома стали реже. Город остался позади. За окном потянулись тёмные аллеи, кованые ограды, чужие сады. В каком-то особняке горели все окна, и оттуда доносилась музыка — далёкая, приглушённая, как будто кто-то играл на клавесине в комнате, где уже все легли спать.
В какой-то момент дорога стала ровнее. Колёса почти перестали подпрыгивать на камнях.
Я поняла, что мы въехали во владения герцога.
Сначала показались ворота.
Огромные. Чёрные. С позолотой на пиках. Два каменных дракона по бокам держали в пастях фонари, и свет дрожал в их зубах, как живой.
Ворота раскрылись без звука.
Карета въехала внутрь.
За окном тянулся парк. Не сад. Не аллея. Парк. Широкие дорожки, подстриженные деревья, мраморные статуи, белеющие между тёмной листвой, как призраки. Фонтаны, в чьих чашах отражалось ночное небо. Где-то вдалеке серебрилась вода — пруд или озеро, я не могла разобрать.
Наверное, любая девушка на моём месте ахнула бы. Наверное, любая невеста решила бы, что попала в сказку.
Я смотрела на всё это с усталым равнодушием.
Фонтаны. Статуи. Парк. Озеро.
Огромный дом, показавшийся впереди.
Всё это было красиво. Невыносимо красиво.
И совершенно не имело значения.
Потому что скоро я останусь с герцогом наедине.
Карета остановилась у парадного входа. Дверца открылась. Холодный воздух коснулся лица — свежий, пахнущий сырой землёй и поздними цветами.
Перед лестницей стояли слуги.
Много слуг. Лакеи в тёмной форме. Горничные в белых передниках. Пожилая женщина в строгом чёрном платье — экономка. Все выстроились так ровно, будто ждали не молодую жену герцога, а королеву.
Герцог вышел первым.
Потом подал мне руку.
Я вложила пальцы в его ладонь и спустилась. На этот раз никто не бросал лепестки. Никто не хлопал. Никто не улыбался слишком широко.
Слуги поклонились разом. Глубоко. Почти бесшумно.
Герцог не отпустил мою руку.
— Это моя законная супруга, герцогиня Арундел, — объявил он.
От этих слов по рядам слуг прошла едва заметная волна удивления. Но экономка сделала шаг вперёд и поклонилась ниже остальных.
— Добро пожаловать домой, ваша светлость.
Домой.
Я посмотрела на огромные двери. На мраморные ступени. На чужие окна, чужие стены, чужую жизнь, которая с этой минуты должна была стать моей.
— Её светлость устала, — сказал герцог. — Проводите герцогиню в её комнаты. Пришлите лекаря, если понадобится. И горничную.
— Разумеется, ваша светлость.
Я ожидала, что он скажет ещё что-то. Может быть, посмотрит на меня. Может быть, объяснит, что будет дальше.
Но он только отпустил мою руку.
Глава 39
И от этого почему-то стало холоднее. Не в комнате. Внутри.
Экономка мягко склонила голову.
— Прошу вас, ваша светлость.
Меня повели наверх.
Лестница была широкой, белой, с тёмными перилами, отполированными до блеска. По стенам висели портреты.
Настоящие, наверное. Не купленные вместе с фамилией, как у нас.
Люди на них смотрели спокойно и холодно, как будто знали себе цену и не нуждались в том, чтобы кто-то доказывал их благородство. Одна дама в тёмно-зелёном платье держала на руках маленькую собачку и смотрела прямо на меня — так, словно видела меня насквозь.
Я отвела взгляд, чувствуя дух времени, витавший в этом доме.
Я поднималась медленно. Платье тянуло вниз. Голова кружилась. Перед глазами то и дело вспыхивали обрывки дня — рука Элерса, отпускающая мою. Бокал вина. Лицо отца. Ножницы в руке Миры. Золотая лента на запястье.
Мои комнаты оказались огромными.
Слишком огромными.
Спальня с высоким потолком, расписанным тонкими завитками. Камин, в котором уже тлели угли — кто-то позаботился заранее. Тяжёлые шторы цвета тёмного вина. Широкая кровать под балдахином. Столик с зеркалом. Дверь в купальню, откуда доносился лёгкий пар. Всё было сделано дорого и со вкусом.
Кровать.
Я посмотрела на неё и сразу отвела взгляд.
Мысль о брачной ночи пришла так резко, что в горле пересохло.
Вот оно. То, о чём все молчали. То, что теперь имело право случиться.
Он мой муж. Я его жена. И если герцог придёт… Я не знала, чего боюсь больше — что он придёт, или что не придёт.
— Ваша светлость? — тихо позвала горничная.
Я вздрогнула.
Молодая женщина стояла рядом, ожидая распоряжений. Тёмные волосы гладко убраны под чепец. Лицо спокойное, внимательное. Руки сложены перед собой — не робко, а так, как складывают руки те, кто привык работать и не задавать лишних вопросов.
— Меня зовут Нора, ваша светлость. Я помогу вам переодеться.
Я кивнула. Голос снова куда-то исчез.
Нора подошла ко мне осторожно — не так, как подходили ко мне служанки дома. Те всегда спешили, суетились, тянули за ткань, словно я была манекеном на витрине, который нужно успеть переодеть до следующего распоряжения. Нора двигалась медленно. Уверенно. Как человек, который знает, что спешка здесь только навредит.
Она начала расстёгивать платье. Пуговица за пуговицей. Крючок за крючком. Тяжёлая ткань медленно ослабевала на теле.
Когда корсет наконец перестал давить, я смогла вдохнуть глубже.
Но легче не стало.
Платье сняли. Потом нижние юбки. Потом перчатки.
Нора работала быстро и аккуратно. Не задавала вопросов. Не ахала, когда увидела следы пальцев на моих плечах — синие, уже начавшие желтеть по краям. Только на мгновение задержала взгляд на одном таком следе, там, где ключица переходила в шею, и тут же отвела глаза.
Настоящий дом аристократа, подумала я. Здесь слуги умеют не видеть.
— Позвольте, я разберу вашу причёску, ваша светлость, — сказала она.
Я замерла.
Парик.
Я почти забыла о нём. Почти.
Нора встала за моей спиной и осторожно коснулась волос. Сначала она попыталась найти шпильки. Потом ещё одну. Потом её пальцы замедлились.
Я увидела в зеркале, как меняется её лицо.
Не резко. Не грубо. Но глаза чуть расширились. Губы разомкнулись, словно она хотела что-то сказать, и не сказала.
Она поняла.
Это не мои волосы.
Моя грудь сжалась, и я подняла руки сама.
— Не нужно, — тихо сказала я.
Пальцы плохо слушались, но я сняла парик.
Он остался у меня в руках — лёгкий, чужой, лживый. На ощупь почти как настоящий, но чуть более гладкий, чуть более холодный. Как кожа восковой куклы.
В зеркале появилась я.
Настоящая.
С неровными обрезанными прядями. С оголённой шеей. С жалкими клочками волос, торчащими в разные стороны, как после болезни.
Нора выдохнула.
Совсем тихо, но я услышала.
Служанка тут же опустила глаза.
— Прошу прощения, ваша светлость.
Я сжала парик в руках.
Почему-то именно этот тихий выдох оказался почти невыносимым. Не смех. Не оскорбление. Не злорадство. Ужас. Жалость. Я не знала, что хуже.
Нора взяла себя в руки почти сразу. Выпрямилась. Посмотрела на меня прямо — не на волосы, а в глаза.
— Я сейчас вернусь, ваша светлость.
Глава 40
Она вышла.
Я осталась перед зеркалом. Смотрела на своё отражение и не могла понять, кто на меня смотрит.
Герцогиня.
Смешно.
Какая же я герцогиня? Я дочь вчерашних лавочников, которые прогрызали себе путь в высшее общество. Я дочь того самого презираемого Ричарда Бельвиля, у которого занимали деньги, чтобы тут же, выйдя за дверь, бросить брезгливый комментарий на счет происхождения благодетеля.
