Пламенев. Книга 13 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Несколько бросились на меня. Не всерьез, у них не было сил всерьез, но бросились. Один вылез из доспеха и шатаясь пошел на меня с кулаками наперевес. Говорил, что я чудовище, потому что знал, потому что закопал их сюда живьем. И я дал ему дойти и раз ударить меня в грудь, после чего он сел и заплакал. Одна из девушек кричала, что я не говорил про ТАКОЕ.

Благо, после того как дышали полчаса — час, они менялись. Не все до конца, но менялись. Тот, что шел на меня с кулаками, потом сам подошел и спросил, когда обратно, и полез в доспех первым, не дожидаясь.

Слава, когда я его вынул, первое, что сделал, — попросил рассказать ему что-нибудь. Я не понял. Он объяснил, что два года рассказывал сам себе истории и теперь хочет наоборот. Я рассказал ему про сказку с волками, пропустив мимо ушей то, что месяц у него превратился в два года, и он слушал так, будто это было реально важно.

Зина вылезла, села и первое, что спросила, было: «А где Кирилл, мой брат?» У нее, похоже, все перемешалось в голове.

Физические изменения тоже были часто серьезными и у всех разными.

Но вернуть их домой я не мог.

Я думал об этом каждый раз, когда вскрывал доспех и видел, что внутри. В теории можно было дотащить самых пострадавших до разрыва, открыть, закинуть их.

Но каждое открытие было чревато. Я уже сделал их больше трех десятков и не знал, сколько нужно, чтобы кто-то там, наверху, решил, что дверь неисправна и ее надо чинить. И если открою сейчас ради троих или даже тридцати, есть шанс, что, когда придет время выводить всех, дверь не откроется вовсе. Или откроется в стену.

Троих, у кого мозги поплавились сильнее, чем у других, я оставил снаружи на подольше. Не часы, на полдня. Они сидели у края низины, там, где Дух был жиже, и приходили в себя. Но потом и их загнал обратно. Они не сопротивлялись. Один из них сказал спасибо, и я не понял, за что, но не стал спрашивать.

Миша тем временем взял Седьмой Круг. Он сказал это спокойно, вылезая из доспеха, сел, попросил воды. Ян тоже взял Седьмой. Наташа Шестой, как и Артем с Ниной. И все трое, я видел это Духом, подобрались к Седьмому вплотную: неделя, может несколько дней.

В среднем низина уже подняла всех на полтора-два шага. Вторые стали Четвертыми, Третьи — Пятыми, а некоторые Третьи, самые молодые и самые злые, перескочили сразу на Шестой. И я смотрел на их размытые Шестые Круги и не знал, радоваться или нет.

Когда возьму седьмую Чару, мы уйдем, решил я. Не раньше, потому что раньше они не наберут того, ради чего здесь. Но и не позже, потому что позже от них останется меньше, чем я готов вывести.

Седьмая, и домой.

Во второй месяц я выпускал их еще четыре раза.

Не всех. Тех, кому было хуже всего. Я слушал дыхание и знал по нему, кому пора. Откапывал в темноте, потому что светило ушло и не возвращалось. Вскрывал, вынимал, относил на край низины и оставлял на полдня. Потом обратно.

Первый раз это были трое. Второй раз семеро, и из них двое новых. Третий раз снова трое. Каждый выход был риском, и я это знал. Единым я мог накрыть только себя и еще одного, да и банально увидеть их Единый бы никак не помешал. И на третьем выходе нас едва не взяли.

Трое сидели у края, дышали, приходили в себя. Я стоял над ними. Агата лежала в нашей яме в середине низины.

Толчок пришел без предупреждения.

«Летят».

Я толкнул троих на землю, лицом вниз. Они упали, и один из них спросил: «Что?», а я сказал: «Молчи». Кроны поднял телекинезом, разорвал на два слоя и накрыл нас четверых черной тяжелой массой, будто одеялом. Времени собирать Единый не было, и оставалось надеяться только на то, что при обычном патруле они не будут так дотошны.

Звук пришел. Рвущийся воздух, низко, над самыми кронами, и тень прошла над низиной, потом еще одна. Я лежал на земле рядом с накрытыми и не дышал.

Они не остановились. Прошли над нами, над столбами, и я чувствовал, как чужой Дух лениво, без интереса щупает территорию и уходит дальше. Патруль, которому нечего было тут искать. Который шел мимо.

Через минуту звук растаял.

Я лежал еще долго, тяжело дыша. Пронесло едва-едва. Потом посадил троих на места и загнал в землю. Они не спорили. Один из них, вылезая из-под веток, сказал, что видел тень через листья и что это точно была птица.

И тем не менее на четвертый раз я выпустил сразу тридцать человек, потому что понял: если не выпущу, у кого-то из них тело покинет столб уже без хозяина.

К концу второго месяца отдышаться успели все. По разу как минимум. И за эти разы я увидел их всех снаружи, при свете Духа.

Дух столбов влиял на всех по-разному. Это было первое, что я понял. Не сильнее или слабее, а по-разному, будто в каждом теле он находил свое место и жал туда.

Наташа стала скелетом. Кожа на лице натянулась, на теле будто вовсе не осталось мышц, и руки, которые она подняла, чтобы снять шлем, я мог бы обхватить пальцами вокруг предплечья. Она посмотрела на свои руки и опустила их. Потом посмотрела на меня и спросила со слезами на глазах:

— Ты меня теперь разлюбишь?

Это была не моя Наташа. Дух разъел не только ее плоть, но и волю.

— Нет, конечно нет. — Я помотал головой, гладя ее по волосам. — Никогда.

Артем — наоборот. К концу второго месяца он раздулся так, что доспех на нем буквально трещал. Лицо стало таким круглым, что глаз почти не было видно за щеками, и он смотрел сквозь щели и продолжал говорить.

— Знаю, — сказал он раньше, чем я открыл рот, — я как боров. Меня Ян не узнает.

— Ян тебя не видит, он в столбе.

— Тем лучше.

У кого-то высохли пальцы, стали серыми, твердыми и не гнулись. У девушки из Вязьмы поменялся цвет волос. Были русые, стали белые — полностью, до корней, как у Агаты. Она увидела прядь, когда я снял шлем, и долго держала ее перед глазами.

Один случай был срочным.

Я услышал это ночью, по дыханию. Нашел его, откопал и увидел, что поножи слева разошлись по шву. Нога внутри раздулась, мышцы выросли так, что расперли железо, и он кричал сквозь зубы, потому что она продолжала расти.

Поножи я срезал за секунду. Нога вывалилась наружу — огромная, вдвое больше правой, вздутая, с жилами, — и он закричал уже в голос. Через полдня она стала почти нормальной. Почти. Он попросил посадить его обратно.

Сам я практически не страдал. Тело Практика с каждой Чарой становилось плотнее, Исток снял давление, и то, что в остальных плавило Круги и растило опухоли, во мне отзывалось разве что тяжестью в Столпе. Я сидел в своем столбе, рос, слушал, как они дышат, и знал, что расту за их счет. Не в том смысле, что беру у них. В том, что они платят за то, за что я не плачу.

Зарод пришел на восьмидесятый день всего этого. Я чувствовал его приближение дней десять. Столп был полон до невиданного, а Дух в нем был почти твердым и искал выхода. Чару Зарода я знал хуже других, потому что про нее почти ничего не знал Симонов.

О том, что дает Зарод, тем не менее знал, и это было довольно странно на самом деле. Плодовитость. Увеличение вероятности оставить потомство.

Сейчас мне явно было не до детей, но из песни, как говорится, слов не выкинуть.

Я направил. Дух пошел вниз по Столпу, почти к Истоку, но остановился сантиметров на двадцать выше него.

Это было сложнее Родника, но легче Истока. Врата подавались со скрежетом, и я держал нажим очень долго, пока скрежет не кончился и не стало тихо, а потом лопнуло.

Седьмая Чара.

Я сидел и ждал, что изменится. Не изменилось ничего. Столп стал шире, Дух заполнил его, тело приняло, но и все. Ни нового чувства, ни нового умения. Плодовитость. Я усмехнулся.

Симонов, впрочем, был прав, что это не бесполезно.

Маги и Практики рождали детей плохо. Дворянин с тремя женами к сорока годам мог иметь одного ребенка, ну двоих, и это считалось нормой. У Аркадия Кавелина было больше двадцати сыновей и дочерей, но почти все они родились от наложниц, которых у него было столько, что их не считали. От законных жен же всего трое.