Карта невидимого мира - Оу Таш

Музыка Карла, будто соучастница преступления, вскоре тоже начала раздражать Адама. Неважно даже, что это была за музыка: стоило Карлу подойти к проигрывателю, как спина Адама деревенела. Скрипки, которые до этого приводили его в восторг, теперь звучали резко и визгливо; оперные голоса, когда-то веселившие, вдруг стали нелепыми. Адам стал часто уходить из дома. Карабкаясь по камням у моря, он пробирался как можно дальше вдоль берега, пока шум волн не заглушал даже самые тихие жалобы умирающих оперных героинь. По стальной синеве моря обычно плыла пара-тройка каноэ с балансиром, чьи паруса легонько трепетали на ветру; забрасывая в воду небольшие сети, рыбаки вытаскивали скудный улов макрели, тунца и анчоусов. Адам сидел и смотрел, пока в голове снова не становилось ясно и спокойно, пока злость не улетучивалась.

– Да что с тобой? Почему ты так злишься? – крикнул ему вслед Карл, когда он в первый раз вышел из комнаты посреди арии и побежал к морю.

Злость – вот что это было, вот что переполняло его голову. Вплоть до этого момента, с самого начала своей Новой жизни с Карлом, Адам по-настоящему не знал, каково это – злиться. Он гадал, значит ли это, что он внутренне меняется, и если да, то как. Он лежал в кровати без сна, думал: «Почему я злюсь?» – и, не находя ответа, злился еще больше.

В школе Адам внезапно осознал свое сиротство. Раньше он никогда об этом не задумывался, потому что такая утрата была знакома многим в его классе. Время от времени кто-нибудь бросал учебу, чтобы работать на рисовых полях или помогать с рыболовными сетями, и Адам узнавал, что этот одноклассник осиротел: или отец утонул в море, или мать умерла родами. Потерять хотя бы одного из родителей на Нуса-Пердо было делом обычным. Но однажды у них появился новый учитель, молодой сасак, который учился в Университете Индонезии. Он объяснил им разницу между теми, кто лишился одного из родителей, и теми, кто лишился обоих. «Существует слово, которое показывает это различие, – пьяту. В индонезийском важно точно выражать свои мысли, – сказал учитель. – С нашим языком следует обращаться вдумчиво и гордиться им». Это открытие сильно встревожило Адама. Так однажды он сирота или дважды? Настоящий ли он сирота, который больше достоин сострадания, чем другие? Дома он достал словарь Карла, который хранился на самой высокой и самой пыльной полке, словно забытая, неприкосновенная реликвия. Может, по-голландски он сирота в меньшей степени? Может, на всех языках, кроме своего родного, он обычный, ничем не примечательный сирота? Он помнил, как будет «сирота», и быстро отыскал нужную статью, но в определении было слишком много непонятных слов, и это расстроило его еще больше.

Однажды вечером, перед самым ужином, Карл включил музыку – тягучие, однообразные звуки керончонга [20]. Они принялись за еду: пережаренная баранина в соусе карри с рисом.

– Не хочешь есть, сынок?

Адам не ответил, даже не потрудился покачать головой. Ложкой он лепил на своей тарелке рисовые холмы, а потом разминал их в мелкой лужице соуса, снова лепил и снова рушил. Край тарелки украшал поблекший узор из фиолетовых цветов, а их стебли исчезали в созданном Адамом коричневом болоте.

– Адам, – сказал Карл, – прошу тебя, перестань баловаться с едой. Многие люди на этом острове едят раз в три дня, да и то могут позволить себе один рис с тапиокой.

Адам поковырялся в карри. Подцепил кусочек мяса и попытался разрезать его ложкой, но баранина была жесткой, жилистой.

– Возьми нож, Адам, не развози еду в тарелке.

Адам сходил на кухню и вернулся с тупым ножом для масла. Он начал вяло пилить баранину, как будто сдался заранее.

– Так нож не держат, – заметил Карл. – Пожалуйста, зажми его между большим и указательным пальцами, это не карандаш.

Адам смотрел прямо перед собой, избегая взгляда Карла и уставившись на пианино. Потом швырнул нож на стол, попав по краю тарелки и выплеснув на клеенку жирную кляксу карри. Он чувствовал, что глаза наполняются горячими слезами, а голову покалывает от того жгучего ощущения, которое, как он теперь знал, называлось злостью, но на этот раз злость просочилась дальше, переполняя грудь и живот.

– Адам, ты не встанешь из-за стола, – сказал Карл по-прежнему спокойным тоном. – Ты останешься здесь и доешь до конца, потому что не всем повезло иметь то же, что имеешь ты. Если что-то не нравится, скажи, но не смей оставлять еду на столе.

Адам уже стоял, отодвинув стул и вцепившись руками в край стола. На некоторое время он застыл, не двигаясь ни туда ни сюда и не делая попыток вытереть слезы, которые ручьями текли по его щекам.

– Я хочу знать, – выдавил он наконец. – Я хочу знать о своей семье.

Карл вздохнул. Аккуратно положил вилку на край тарелки и подался вперед, опершись локтями о стол. Поднял ладони и пристально посмотрел на них, словно пытался прочесть тайны собственной жизни. Потом спрятал лицо в руках и снова вздохнул.

– Я нашел тебя в приюте, вот и все. Ты знаешь эту историю. Мне больше нечего тебе рассказать.

Адам отвел взгляд.

– У каждого есть история, ты сам мне говорил. Я хочу знать о своей жизни – своей настоящей жизни.

– Но это, – возразил Карл, слабо разводя руками, – это и есть твоя жизнь. Разве ее недостаточно?

Вечер выдался безветренный. Розовые кружевные занавески на всегда открытых окнах были неподвижны. Адам уставился на узор из хризантем и пальмовых листьев. В комнате внезапно стало душно и абсолютно тихо.

– Твоя мать была не из этих мест, – начал Карл размеренно и монотонно, как будто репетировал тысячу раз. – Некоторые утверждали, что за день до того, как тебя нашли, в деревне видели светлокожую женщину. Цветом кожи она напоминала суматранку или малайку и говорила по-другому, с акцентом жительницы большого города, – кто-то решил, что она из Джакарты, но точно это неизвестно, потому что люди не могли толком разобрать, что она говорит. У нее спросили, откуда она родом, и она ответила: «Издалека». Ей нужно было найти сиротский приют. На руках она держала младенца, но он молчал и совсем не шевелился, словно мертвый. С ней был и второй ребенок, постарше, мальчик с пустыми, немигающими глазами. Жители деревни видели, как эта женщина пошла в сторону холмов вдоль рисовых полей, которые в тот год зеленели особенно ярко. На другой день она исчезла, а в приюте осталось двое детей. Это все, что я знаю.

К своему удивлению, Адам вдруг обнаружил, что волнение схлынуло и в голове у него прояснилось. Дыхание замедлилось и стало едва слышным. Он недоумевал, почему так сдержанно воспринял рассказ Карла, – видимо, новость оказалась не откровением, а лишь подтверждением того, что он и без того знал. Адама смущало, что она успокоила его, а не взволновала.

– Значит, она вернулась в Джакарту, – пробормотал он наконец.

– Понятия не имею. С тем же успехом она могла быть из Сурабаи, Медана или даже Сингапура. Вот все, что мне рассказали, когда я пришел в приют. Больше они ничего не упоминали – ни отца, ничего. – Карл положил ладонь на плечо Адама, и тот ощутил ее прикосновение, холодное, липкое и тяжелое. – Сынок, пожалуйста, поверь, это все, что я знаю.

– А как же, – нерешительно сказал Адам, – как же мой брат?

– Его увезли далеко – вроде бы в Куала-Лумпур. Те, кто его усыновил, не захотели говорить, куда они его забирают.

Адам посмотрел на нахмуренный лоб Карла, в его усталые, покрасневшие глаза. Он отступил назад и почувствовал, как ладонь безвольно соскользнула с его плеча. Карл сидел за столом, бессмысленно глядя на остатки их ужина, которые лежали на выщербленных фарфоровых тарелках в ярком свете единственной лампочки, низко висевшей над столом. Как будто оба они знали, что наутро Адам сбежит и Карл ничего не сможет сделать, чтобы остановить его.

Мысль о Джакарте, да и о любом другом большом городе, не пугала Адама. Вот уже несколько недель он возводил собственный город, воссоздавал его в своем воображении, пока занимался повседневными делами. Подметая двор, он представлял обширную плоскую равнину, окруженную далекими холмами; кормя кур, рисовал аквамариновое небо, испещренное густыми тучами. После ужина он спешил забраться в кровать, мечтая об этом волшебном, насыщенном часе, когда сможет вернуться в самое ядро своего Иерусалима: в уютное современное бунгало с белеными кирпичными стенами, красной черепичной крышей и садом с цветами в горшках. Это был дом его матери. У нее было несколько кошек – гладкошерстных, серо-голубых, – которых она время от времени брала на руки приласкать. Был и ребенок – его брат Джохан, но вообразить его не получалось, он сопротивлялся попыткам Адама наделить его хоть какой-то внешностью и оставался в тени. Так что Адам сосредоточился на улицах вокруг материнского дома. Они были чистыми и скромными, по ним ездили мотороллеры, бечаки и велосипеды, а вдоль них выстроились дома, похожие на дом его матери, простые и безыскусные, и жили в них достойные люди, но стоило выйти за пределы этой непорочной сердцевины, как город становился все темнее, заволакивался туманом невидимой опасности. Широкие проспекты, уходящие вдаль и растворяющиеся в пустоте; огромные серебристые здания, где было полным-полно людей, которые занимались чем-то непонятным Адаму; районы, залитые светом ярких разноцветных огней, и трущобы, где света не было вообще. Иногда на улицах было множество беспризорников и миллионеров, иногда на них не было никого.