Я и правда, должно быть, сошёл с ума, раз даже после этого всё ещё цеплялся за её образ. Постепенно чувство перегорело, обратилось в пепел. Рациональность взяла верх. Приказал себе забыть. Замуровал мысли о ней в самой дальней камере памяти.
Из-за слухов отвернулись все. Знатные дома, друзья. Вся столица. Я захлопнул свой дом. Выгнал почти всю прислугу, оставив только старого слугу. Запер дом на все замки. И своё сердце вместе с ним.
Мне казалось, тишина и одиночество мой окончательный приговор. На всю оставшуюся жизнь.
Пока…
«— Благодарю вас, генерал. Я постараюсь побыстрее выздороветь.»
Голос служанки звучит в голове, а может это их разговоры в комнате, что так близко к моей. Прислушиваюсь. Дий ругает Миранду, и это вызывает улыбку. Они никогда не ладили. Вид старого слуги всегда смущал бывшую жену, и она хотела от него избавится, как только переступила порог тогда ещё старого дома. Я не позволил. Дий для меня больше чем слуга, почти что родственник.
День тянется, вязнет в привычной трясине. Книги не читаются. Обед безвкусен. Тишина звенит в ушах, давит на виски. Я не слышу ЕЁ. Она не поёт. Не ходит по коридорам. Молчит.
Она там, в розовой комнате. Просто болеет.
Ближе к ночи не выдерживаю. Иду.
Холодное железо ручки обжигает ладонь. Что-то тянет меня сюда. Не долг. Не расчёт. Что-то острое, необъяснимое, сидящее где-то под рёбрами.
Открываю. Вхожу.
И мир схлопывается до одного пятна в полумраке. Она лежит на той самой кровати. Но воздух пахнет иначе: воском, травами, жаром и болезнью.
Она не просто спит. Она снова горит. Видно сразу. Лицо пылает нездоровым румянцем. Волосы расползлись по подушке. Одеяло сбито на пол.
Подхожу ближе. Она бормочет что-то, дёргается во сне. Останавливаюсь. Нет. Надо уйти. Позвать слугу.
Но медленно, будто сквозь сопротивление воздуха, опускаюсь на край матраса. Тянусь, замираю, а потом накрываю её лоб ладонью.
Качаю головой.
Она пышет жаром. Этот жар живой, пугающий, пульсирующий. Внутри у меня всё сжимается в ледяной, тяжёлый ком. Это серьёзно.
Она шевелится. Её рука, сухая и огненная, касается моей. Контраст температур заставляет резко вдохнуть. Её пальцы слабо сжимают мои, ищут опоры в бреду.
— Холодно. — выдыхает она. — Так холодно.
И я… я не отдёргиваю руку. Сижу, скованный этой хрупкой, пылающей хваткой. Смотрю, как дышит. Чувствую, как трещит по швам моя броня, мой бастион, вся моя выстроенная вселенная одиночества.
Что я наделал? И что мне теперь делать с этим… с этим жаром чужой жизни в моих руках?
Приказывал слуге, платил лекарю, но пришёл сюда сам.
Тянусь за отваром, крепко, уверенно приподнимаю её. Хрупкое, лёгкое тело вздрагивает в моих руках. Прижимаю чашку к её губам.
— Пей.
Она морщится, кашляет, но пьёт. Глотает.
— Вот так. Молодец. Жар уйдёт.
Шепчу в тишине комнате, а сам аккуратно, как хрусталь, укладываю обратно на подушку, поправляю одеяло.
Она затихает. Дыхание становится ровнее. Я не остаюсь на краю кровати. Это слишком. Вместо этого тащу тяжёлое кресло к камину, сажусь в него. Сижу спиной к ней, но кожей, затылком, всем существом чувствую её. Каждый её вздох. Каждый треск полена.
Я страж. Я на посту. Внутри война. Разум орёт о безумии, требует бежать. Но что-то другое, глухое и упрямое, не пускает.
Это не комната Миранды. Это просто место, где человеку плохо. А я просто человек, который вдруг вспомнил, что такое быть нужным.
Жду. Смотрю в огонь. Понимаю, назад пути нет. Скорлупа треснула.
Устало прикрываю глаза, но мгновенно открываю. Слышу тихие, мягкие шаги.
Смотрю через плечо. В дверях, сливаясь с тенью, стоит лурд. Его зрачки-блюдца ловят отблески огня. Он тревожно втягивает воздух, нюхает болезнь.
Изгибаю бровь. Выбрался из вольера и пришёл к ней. Хищник пал перед женщиной. Медленно качаю головой.
Лурд понимает без слов. Обходит ковёр крадущейся походкой и укладывается на пол прямо перед кроватью, поджав лапы.
Голову кладёт на ковёр, а взгляд останавливает на приоткрытой двери.
Защищать, стало быть, пришёл?
Уголок губ сам тянется вверх. Что ж. Двоих стражей у её постели, пожалуй, достаточно.
Глава 26
Ванна и Мазь
Утром, открыв глаза, я вижу, что генерал сидит в кресле у горящего камина. Его появление в моей комнате ночью не было лихорадочным бредом.
Тихо встаю с кровати. Ступни неприятно контрастирует с холодом полов, и я поджимаю губы.
Подхожу к креслу.
Мужчина спит, прислонив голову к спинке. Его сильные пальцы, что вчера поили меня отваром от лихорадки, теперь расслаблены.
Не думая о последствиях, беру плед и укрываю его.
У камина жарко, но я знаю, что генералу постоянно холодно.
Это просто ответная любезность, ничего больше! Убеждаю я себя, но внутри что-то щёлкает, заставляя сердце биться чаще.
Я лгу. Я хочу заботиться о нём. Не как о господине.
Стыд обжигает щёки.
Что со мной происходит?
Показал немного человечности, и я уже готова потерять голову?
Нет, в этом мире с таким подходом я не выживу. Я как бездомная дворняжка: погладили — и уже верю, что человек хороший. Нервно дёргаю плечом и обвожу взглядом комнату.
Взгляд цепляется за спящего Аида, и меня пробирает ледяной озноб. А он что здесь делает? Существо храпит так громко, словно в комнате завёден трактор.
Аид дёргает ухом, и кисточка на нём покачивается. Один его глаз медленно открывается и смотрит прямо на меня.
Одно дело когда между нами металлические прутья. Другое — быть на расстоянии нескольких шагов без преград.
Аид тем временем открывает глаза и встаёт на лапы. Я подхожу ближе к генералу, намереваясь, если что будить его, но лурд лишь втягивает носом воздух и выжидательно смотрит.
— Ты пришёл ночью, чтобы сторожить?
Тихо спрашиваю, и Аид, кажется, понимает меня.
Он медленно кивает косматой головой.
Глаза у меня сейчас, наверное, стали размером с блюдца. Невероятно!
Что ещё можно сказать?
Кажется, я обзавелась другом в лице этого существа, которое, по словам Дия, могло меня разорвать.
— Я в порядке. Можешь идти по своим собачьим делам.
Я улыбаюсь. Аид тихо фыркает, будто смеётся. Собачьим? Серьёзно?
Медленно обходя ковёр, он выходит из комнаты, и я, наконец, выдыхаю.
Вот это да. Возвращаюсь на кровать, накрываюсь одеялом. Внутри всё будто вибрирует от странного, тревожного возбуждения. Неприятная тяжесть отдаётся в голове и мышцах. Ну и влипла же я.
На столе вижу новые склянки и одну баночку, перевязанную зелёной лентой.
«Волшебная» мазь?
Беру её в руки. В голове возникает неприятная ассоциация. Скольких людей этот нечестный лекарь оставил без лечения? Сколько умерло, не в силах оплатить его дорогие снадобья?
По коже ползут гадкие мурашки. Какой ужас. Мне невероятно повезло, что генерал оплатил эту драгоценную мазь, как и все остальные лекарства. Не слышу, как хозяин дома просыпается, и его голос в тишине комнаты звучит для меня как раскат грома.
— Как самочувствие?
Вздрагиваю так, что баночка выскальзывает из рук. К счастью, падает на кровать.
— Я настолько страшен, что ты меня пугаешься? — он кривит губы в полуулыбке.
Опускаю взгляд, и щёки тут же вспыхивают. На месте Эли я бы хмыкнула в ответ, а то и похлопала его по плечу, бросив что-нибудь вроде: «Генерал, вы на комплимент нарываетесь?»
Но Эвелин, то есть я теперь, краснеет, как маков цвет, всякий раз, стоит ему лишь бровью повести. Наказание, а не реакция. И управлять ею невозможно, можно только сгорать со стыда.
— Намного лучше. Благодарю за заботу.
Господин встаёт с кресла и подходит ко мне. Его ладонь ложится мне на лоб, и я замираю. Она просто огненная.
— Жара нет. Это хорошо. Соблюдай лечение.
Киваю, зачарованно следя за его уверенными движениями. За тем, как он набрасывает угол одеяла на мои босые ступни. Как окидывает комнату взглядом.
