Дверь в стене - Уэллс Герберт Джордж

Впервые я как следует рассмотрел карлика уже после переезда. Из лондонского мебельного магазина привезли Марианин буфет, и я вышел к воротам.

– Ишь как уставился, – заметил один из грузчиков в зеленом суконном фартуке.

Я понял, о ком он говорит, только когда вскинул голову и взглянул на стену.

Да уж, нашего соседа нипочем нельзя было счесть привлекательным малым. Полагаю, особое безобразие ему придавали кривые зубы, отвисшая и вывернутая нижняя губа и покрасневшие глаза. Подробнее описать его наружность у меня, увы, не получится. Он с ухмылкой наблюдал за нашим переездом; лицо, скривившееся в слюнявой усмешке, определенно не вызывало симпатии.

Признаюсь, я испытал нервное потрясение – так, по крайней мере, назвал бы это наш маленький преданный соглядатай. Вдобавок я, пожалуй, ощутил раздражение оттого, что за нами следят. Но я тут же устыдился своего желания отказать этому несчастному, неразумному и всеми отвергнутому существу в невинном развлечении, коим для него являлся приезд соседей, и в качестве компенсации за невольный порыв помахал ему шляпой, как если бы приветствовал дитя.

Он осклабился, что выглядело отнюдь не привлекательно, и замахал руками в ответ – очень длинными руками, по крайней мере для столь короткого тела. И вместо приветствия разразился грубой пародией на человеческую речь. Под эти неразборчивые звуки я повернулся и последовал в дом за грузчиками.

Снова выйдя на улицу, я краем глаза глянул на карлика. Он все еще размахивал руками. Мне подумалось, что с моей стороны было довольно глупо его раззадоривать, и я сделал вид, будто не замечаю его присутствия.

Весь день, однако, меня не оставляли мысли о несчастном бессловесном существе с помраченным рассудком, которое через забор, тянущийся вдоль высокой стены, пыталось объяснить мне свои бессвязные мысли, подать неведомый знак, и я ощущал угрызения совести за то, что отвернулся от него. По правде говоря, его нелепая внешность и повседневные условия его жизни захватили мое воображение. Я представлял себе, как он бродит от одного забора с гвоздями к другому в маленьком саду, которым ограничен его мир, и, приписывая ему собственные чувства, ужасался тоскливости такого существования. В тот вечер он, к огромному облегчению Марианы, не показывался, но наутро снова был на своем посту, и я в порыве человеколюбия помахал ему рукой.

Днем я свел знакомство с деревенским доктором по фамилии Мортон.

– У вас в соседях будет пугало из семейства Аното, – заявил он. – Уже видели? Жутко, что оно начнет за вами подглядывать. – Доктор говорил о нашем маленьком соседе, как о какой-то зверушке. – Насколько мне известно, ему двадцать три или двадцать четыре года, но пять-шесть лет назад он выглядел точно так же. Я дважды навещал его во время припадков. Его брат не в своем уме, иначе не держал бы это существо рядом с собой, а отправил бы в лечебницу. Полагаю, оба страдают какой-то врожденной патологией. У существа тоже тот еще характерец, однажды оно укусило меня за палец. Своего же врача, представьте себе! – Доктор помолчал, потом продолжил: – Аното отдал в его распоряжение комнату, которая выходит окнами в сад, и весь сад, кроме участка за кухней, который он обнес забором. Однажды я попенял ему на это, но он ответил, мол, в братце течет благородная кровь Аното и он не собирается запирать его в лечебнице, где доктора и санитары будут над ним измываться и проводить опыты во благо науки. В общем, спровоцировал спор о врачебной профессии, больницах, вивисекции и таким образом отвлек меня от разговора о пугале.

– Полагаю, это существо везде ощущало бы себя одинаково, – заметил я, подражая манере речи доктора.

– В том-то и дело, что нет, – возразил Мортон. – Я считаю, что оно опасно.

– Чушь! – воскликнул я, хотя от убежденного тона доктора мне стало не по себе. – Он ведь ни разу не совершил ничего плохого. Или совершил?

– Нет, – сказал Мортон. – Это всего лишь мое предположение. Но видите ли… В юном возрасте он, насколько я знаю, бывал в деревне. Мальчишки дразнили его и приводили в ярость. Тогда и случился первый припадок. После этого его перестали выпускать из дому, и он невзлюбил одну из служанок, да так сильно, что той пришлось уволиться. Это престранное дикое создание, и доверять ему нельзя. Не просто недоразвитый альбинос, а настоящий атавизм. Одна из попыток природы подпустить в нашу жизнь дикое, первобытное начало. Окружающие считают, что это существо способно лишь на невинный лепет, однако у него определенно имеется по-своему работающий разум. Равно как и собственные надежды и желания, пусть столь же убогие и отталкивающие, сколь и его наружность. Высокого забора с гвоздями и сада недостаточно, чтобы их сдержать.

– Нет, – возразил я, отказываясь соглашаться с ходом его мыслей. – Я думаю, бедняге и так досталось от жизни.

Воротившись домой, я увидел, что страдалец, о котором мы беседовали с доктором, находится на своем посту. Я помахал ему шляпой, но он лишь свесился пониже, словно силясь разглядеть нашу гостиную.

Мариана встретила меня в холле.

– Как картины, пришлись к месту? – спросил я.

Вид у жены был обеспокоенный.

– Прогони его, – попросила она. – Он все утро там торчит.

– Он безобиден, – сказал я. – Ты драматизируешь.

– Нет, Джордж. Не выношу его. Он кривляется и строит рожи… – К глазам Марианы подступили слезы.

Я открыл парадную дверь, намереваясь погрозить кулаком маленькому соседу. Но он исчез.

Все это произошло в первые два дня нашей жизни в новом доме. Я полагал, что мы привыкнем к соседу, или ему надоест наблюдать за нами, или Мариана поймет, что он безобиден. Сам я демонстрировал дружеское расположение и каждый раз махал ему шляпой или рукой. Но в следующие две недели ситуация только ухудшилась, и наконец я начал думать, что беспокойство Марианы сказывается на ее нервах. Она держалась подальше от окон и страшилась выйти за порог – ведь это означало, что придется пройти по саду под присмотром нашего маленького соседа. Перед сном Мариана несколько раз переспрашивала меня, все ли дверные засовы и оконные щеколды я задвинул, и я заметил, что с наступлением темноты она пугается теней в собственном доме. Я заразился ее антипатией, и в конце концов один лишь вид живой горгульи сделался мне противен. Раньше я радовался ясной погоде, теперь же с нетерпением ждал дождливых дней, которые прогоняли соседа прочь с наших глаз.

Наконец все это стало невыносимым, и я нанес визит Аното, но его не оказалось дома. Не застав его и во второй раз, я написал ему письмо. Он оказался сварливым человеком и заявил, что не понимает, что мы можем возразить против того, что его брат гуляет в собственном саду. Я снова отправился к нему, однако ничего не добился. Он отказывался взглянуть на ситуацию с нашей точки зрения. Да, со стороны его брата невежливо пялиться на нас, но мы должны быть снисходительны к его недугу. На это я ответил, что моя жена очень встревожена.

– Но вы же не можете винить меня в причудах вашей супруги, – ответствовал Аното с сардонической усмешкой.

Тогда я предложил заплатить за постройку забора повыше. Аното покачал головой.

– Не вижу причин, почему из-за вас я должен лишаться вида на окрестности, – заявил он.

Дома мне было доложено о новой проделке несносного маленького монстра. Мариана гуляла в верхнем садике, как вдруг хорошо знакомая физиономия соседа возникла по ту сторону ограды, среди яблоневых ветвей, за которые тот уцепился своими длинными конечностями.

– Он был так близко, – сказала Мариана. – Не помню, как я сбежала по ступенькам.

В тот вечер я начал демонстрировать враждебное отношение к возмутителю нашего спокойствия. Топал ногой, грозил кулаками и кричал: «Убирайся!» Карлик ухмылялся, издавал все те же ужасные нечленораздельные звуки, но, похоже, понял, что я не шучу, поскольку принял сконфуженный вид и исчез – причем так резко, как будто спрыгнул на четвереньки. Вскоре, освежая чайные розы перед домом, я вдруг сообразил, что могу довольно действенно использовать опрыскиватель, если сосед опять доставит мне беспокойство.