Дверь в стене - Уэллс Герберт Джордж

Следующее происшествие я не могу описать в точности – хотя бы потому, что мне так и не удалось узнать все подробности. По всей видимости, они были крайне неприятными. Я находился в кабинете, а супруга в спальне. Я услышал крик и поспешил туда. Мариана стояла на коленях подле кровати и была готова вот-вот лишиться чувств. Я мельком успел заметить, как с оконного карниза сорвалось нечто, похожее на темную птицу. Мариана пришла в себя, и я пустился ее расспрашивать. Насколько мне удалось понять, ей в окне внезапно предстала перевернутая физиономия нашего гадкого маленького соседа. Резкое появление чьего-то перевернутого лица, даже симпатичного, само по себе малоприятно. Очевидно, сосед перебрался к нам по плющу и свесился вниз, держась за него своими длинными руками.

Должен признаться, как только я привел Мариану в чувство и уразумел суть дела, мое сострадание к этому инкубу испарилось. Я был в ярости и несколько опасался того, что еще он может выкинуть. Подобное было мне внове. Судя по всему, мелкая бестия лишь сейчас додумалась задействовать плющ в своих сомнительных и отнюдь не желанных попытках искать нашего общества – или же, скорее, общества моей супруги. Я отправился к Марвину, адвокату, а после – снова к Аното. Адвокат подтвердил, что мои претензии обоснованны, и, возможно, спустя некоторое время… Я вышел из кабинета, чертыхаясь.

Дома я схватился за топор и принялся рубить самый толстый стебель плюща в углу между домом и кирпичной стеной. В разгар моих трудов сверху раздался хорошо знакомый гортанный хохот. Тогда я принес из дому опрыскиватель.

Мелкая тварь с выражением дьявольской злобы на физиономии угрожающе замахала своими обезьяньими конечностями.

– Значит, быть войне, – сказал я и струей из опрыскивателя ударил прямо в лицо незваному гостю.

Вода, стекавшая с уголков рта, который кривился в безобразной ухмылке, придавала карлику еще больше сходства с горгульей.

Он спрыгнул, на этот раз точно приземлившись на четвереньки, и скрылся из виду.

Посреди ночи меня разбудила Мариана. Она сидела на постели и к чему-то прислушивалась. Сплю я крепко и уже собирался рассердиться на то, что мой сон прервали, как вдруг за окном зашелестели листья плюща.

– Не бойся, малышка. – Я встал и принялся шарить вокруг в поисках спичек. Наверное, в тот момент я был способен на убийство.

За окном послышался треск, затем такой звук, будто по стеклу провели скомканной бумагой. Эта краткая возня завершилась глухим ударом и хриплым стоном.

Синеватый отсвет спички выхватил из темноты помертвелое от ужаса лицо Марианы. Я бросился к ней, и она схватилась за меня, слишком испуганная, чтобы заплакать.

– Не оставляй меня одну! Не уходи!

Мы замерли, озаренные неровным светом свечи. В саду раздался скулящий звук, который сменился всхлипами. Потом все смолкло.

Я изо всех сил пытался успокоить Мариану, но до рассвета она не отпускала меня, даже не разжимала рук. В этом ожидании, которое казалось нескончаемым, мы, прижавшись друг к другу, молча просидели остаток ночи. Когда утренний свет наконец набрал силу, Мариана мало-помалу высвободилась из моих объятий и уснула. Я убедился, что ей ничто не угрожает, спустился в холл, отпер входную дверь и выглянул наружу.

Огромный стебель плюща был вырван из стены, а почти у самых моих ног лежало мертвое тело нашего маленького соседа. Между лопатками у него виднелся окровавленный треугольник лезвия; по дорожке из гравия растеклось в сторону клумбы алое пятно.

Преодолевая отвращение, я перевернул труп. Из его груди торчала рукоятка большого ножа, похожего на хлебный. Должно быть, маленький сосед спускался по плющу с ножом в руке, но сорвался и упал прямиком на острие.

Утро было ясным и свежим; мир нежился в розовых лучах зари. Недолго поразмыслив, я решил пойти к соседям и позвать Аното.

Так закончилась история о нашем маленьком соседе. Когда Мариана проснулась, труп уже убрали, кровь впиталась в гравий. Я постарался как можно аккуратнее рассказать супруге о происшедшем. Она ничего не знает про нож и думает, что наш маленький мучитель сломал шею, – смерть, как говорится, ничуть не менее ужасная. И все же, чтобы избавить Мариану, а заодно, пожалуй, и себя от гнетущих воспоминаний, нам пришлось, к некоторой выгоде находчивого хозяина дома, отказаться от обязательств по договору и съехать. Больше всего я опасался, что воспоминание о маленьком монстре серьезно скажется на здоровье Марианы, которое тогда не отличалось крепостью, но мои страхи, к счастью, не оправдались.

1895

Эликсир Уэйда

Уэйду завидовали. Семнадцать лет подряд ему сопутствовал успех – не тот банальный успех, который складывается из череды счастливых случайностей, а настоящий, честно заработанный; успех как результат целенаправленных усилий; успех как награда за волю и мастерство. Уэйд отлично владел пером, удачно женился (его избранница была звездой сезона – первая красавица и наследница большого состояния), выиграл выборы при нулевых шансах на победу и, хотя был беден и незнатен, в конце концов получил высокий пост в одном из прогрессивных «радикальных» министерств – единственный в этом ведомстве представитель непривилегированных слоев общества. Разумеется, все прочие бедные и незнатные политические деятели, сносно владевшие пером, считали его возвышение игрой слепого случая. Правда же состояла в том, что Уэйд был на редкость талантлив и полностью заслуживал признания.

И сейчас, сидя перед камином и глядя на раскаленные угли, он в душе соглашался с такой оценкой. Его левая рука лежала на столе, пальцы сжимали прозрачный пузырек с ярко-фиолетовой жидкостью.

– Волшебное средство! – лениво улыбнувшись, сказал он старине Мэннингтри. – Могу лишь догадываться, что намешано в этом Бальзаме Успеха.

– Сколько ни гадайте, все равно не поверите, когда я открою секрет, – ответил Мэннингтри.

Воцарилось уютное молчание – подлинный критерий дружбы, – когда на смену утомительному пинг-понгу слов приходит доверительное одиночество вдвоем. Уэйд мысленно окинул взглядом минувшие семнадцать лет и остался доволен. Назавтра ему предстояло внести в парламент всеми осмеянный билль о запрете наготы в искусстве. Билль дурацкий, никто и не рассчитывал, что он пройдет, однако за ним стояла одна очень серьезная и влиятельная парламентская фракция. Уэйд догадывался, почему сомнительную миссию поручили именно ему: вероятно, это комплимент его дару вдохновенной неискренности. Никто, кроме Уэйда, не сумел бы искусно соединить блеск парадокса (к которому серьезная фракция невосприимчива) и строгую принципиальность (которой эта фракция ожидает). В заведомо проигрышной ситуации Уэйд намеревался ошеломить своих оппонентов великолепным спектаклем, молниеносными переходами от шутливых эскапад к увещеваниям и обратно, создающими, если можно так выразиться, эффект двухцветного переливающегося шелка-хамелеона^[51]. Он точно знал, как надо действовать. А на вторник у него назначена встреча с тремя депутациями, враждебно настроенными друг к другу, по вопросу о подпольном казино Райнера. Уэйд не сомневался, что быстро разделается с ними и все будут довольны. В среду ужин с премьер-министром… Какой трепет испытал бы он перед столь знаменательным событием двадцать лет назад, с улыбкой подумал Уэйд. Дальше четверг – поистине великий день. В четверг он поднимется еще на одну ступень в глазах миллионов людей – в четверг он сотрет Брауна в порошок. Он ни секунды не сомневался, что сотрет в порошок Брауна, дерзнувшего ставить палки в колеса международной политики правительства. Возможно, правительство допустило пару просчетов в каких-то второстепенных делах – Уэйд не был главой внешнеполитического ведомства, – но оппозиция допустила куда больший просчет, натравив Брауна на него, Уэйда. «А ведь двадцать лет назад!..» – снова подумал он и попытался представить, что бы вышло из его намерения стереть в порошок Брауна двадцать лет назад.