Беспощадный целитель. Том 5 (СИ) - Зайцев Константин

Тень в татуировке отозвался коротким одобрением. На крысином языке это значило что-то вроде «правильно, вожак, ненужная добыча отдана воде. В глазах нет крови. Невкусные». Мой слуга становится умнее с каждой охотой.

Теперь нужно заняться сердцем одержимого ублюдка. Я расстелил на плоском камне второй кусок ткани и достал тёмный, тяжёлый комок плоти, ещё хранящий чужой жар. Внутри продолжало пульсировать крошечное зерно, размером с рисинку, тёмное и матовое, как застывшая капля смолы. Оно дёрнулось, ощутив меня, и попыталось спрятаться глубже в мышцу. Слишком поздно, тварь, ты в моей власти.

Я опустил руки в ледяную воду по локоть, пальцы свело за пять ударов сердца. Некроэнергия в холодной текущей воде ведёт себя совсем не так, как в воздухе. Воздух её разносит, тёплая стоячая вода её копит, а холодное течение её разъедает и тут же уносит прочь. Старики говорили, что хороший некромант после работы всегда моет руки в горной речке. Иначе через пару лет начинает гнить заживо. Не совсем верно с медицинской точки зрения, но крупицы истины есть в подобной практике. Пусть я и не некромант в полной мере, но работа с некроэнергетикой всегда оставляет отпечаток на своём носителе.

Чёрное солнце в груди подалось вперёд, тёплое и жадное оно хотело сожрать зерно. Я аккуратно направил тонкую нить некроэнергии в сердце Вента. Тут важно чётко контролировать поток, чтобы не повредить зерно. Плоть практически сразу начала постепенно темнеть, сморщиваться, а следом рассыпаться чёрным жирным пеплом, который течение тут же подхватывало и уносило прочь. Шаг за шагом я дезинтегрировал эту мерзость, а река тут же уносила прочь. Мышечные волокна. Жировая прослойка. Слой за слоем, как опытный скульптор из простого куска камня делает произведение искусства, так и я очищал зерно бездны.

Со стороны это, наверное, выглядело очень глупо. Парень с капюшоном на корточках у воды, держит руки в речке и смотрит на свои пальцы, как алкаш, обронивший последнюю монету в прорубь. Я коротко усмехнулся. Плевать, как это выглядит, важен результат.

Зерно я почувствовал кончиками пальцев раньше, чем увидел. Маленькое и плотное, оно оседало на дне ладони, как камешек на дне сита. Я аккуратно поднял ладонь над водой, и в свете далёкого фонаря оно блеснуло тусклым красным. Как засохшая капля крови, спрессованная до твёрдости рубина. От него тянуло той же сладковато-гнилостной мерзостью, которую я чуял через смотровое окошко в палате психа, но пройдет буквально полчаса и оно окончательно уснет перестав так сильно фонить.

Я завернул его в чистый кусок ткани, отдельный, и убрал в самый дальний кармашек рюкзака. Что с ним делать — решу позже. Слишком уж сильно на меня повлияли демонические пути, которые говорят, что силу надо использовать.

Стоило мне вытащить из воды красные кисти с плохо слушающимися пальцами, как я почувствовал судороги. Это всего лишь неудобства, главное, что текущая вода унесла всё с собой, и даже если кто-то сумеет взять мой след, то он закончится именно тут.

Поверья людей не возникают на пустом месте. Текущая вода останавливает мертвецов, просто потому что она очищает всё на своём пути. Моя умница не мешала мне, но в закреплённом наушнике я время от времени слышал её дыхание. Глянув на часы, я понял, что у нас есть ещё целое утро, прежде чем мне придётся возвращаться в Блэкфен.

Самое удивительное, что поймать таксиста на улице оказалось на удивление легко, и я вышел за квартал от квартиры Миры — застарелая паранойя не лечится. Проверив, нет ли за мной хвоста, я аккуратно обошёл все места с камерами и уже через несколько минут тихонько постучался в дверь, которую мне открыли практически мгновенно.

— Целый. — Одно слово, а сколько в нём было эмоций. Страсть, облегчение, радость и ещё такой дикий коктейль ощущений. Не успел я закрыть за собой дверь, как она впилась в меня поцелуем, и всё, что было за пределами этой квартиры, осталось где-то далеко. Мне было плевать на всё, кроме того, что эта прекрасная женщина хочет меня, а я хочу её.

Одежда и ботинки полетели в сторону, а я уже прижимал Миру к стене, приподняв на руках. Я чувствовал, как часто бьётся её сердце, и это эхо отдавалось в моей груди. Не было ничего, кроме ритмичных движений и бешеной страсти, захватившей нас с головой.

Спустя вечность мы сидели на кухне и пили вино.

— Алекс.

— М?

— Это действительно было нужно?

Я ответил сразу. Не потому, что не знал ответа, скорее наоборот — потому что знал слишком много ответов. И ни один из них не был полным и честным. Даже ей я не мог рассказать полностью всё: такая информация может сломать и сильнейших, а я не готов её потерять.

Задумавшись, я смотрел в окно, за которым начинался рассвет, пробивающийся через серую морось, и думал, что мне ответить этой прекрасной женщине. Вдох-выдох — и решение принято: мне нужно рассказать ей ещё один фрагмент правды. Я не хочу ей лгать, хоть и за годы моей прежней жизни научился это делать почти идеально.

— К сожалению, да, — сказал я. — Это был мой единственный шанс выжить.

Мира медленно подняла бокал. Сделала большой глоток, а потом поставила обратно на столик.

— Алекс, это уже не первый раз, когда ты ведёшь себя совсем не так, как восемнадцатилетний парень, выросший в приюте. И меня это немного пугает.

— Знаю. И могу понять, что ты думаешь.

— Ингрид уже была в лечебнице, из таких не выходят, и рано или поздно она стала бы овощем. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Но ты всё равно пошёл туда, невзирая на охрану. Я верю, что твоя кровь может тебя толкать на такие безумства, о вашем роде даже в приграничье говорят, что вы безумцы, но можешь объяснить почему? Почему ты её не оставил гнить там?

Я отвёл взгляд и задумался, как ей всё это объяснить. И я словно услышал чуть рычащий голос в моей голове: «Нет, брат. Ты должен рассказать ей правду, пусть частичную, но правду. Она заслужила». Спасибо тебе, Лао Бай, что даже когда тебя нет рядом, ты всё ещё со мной, и твои мудрые советы помогают мне жить.

— Мира, — я наконец поднял на неё глаза. — Я не могу нормально тебе объяснить. Прости. Просто… я обязан спросить с каждого из тех, кто разрушил моё ядро. Иначе через несколько лет стану трупом.

Она очень долго смотрела на меня и просто молчала. Так смотрят, когда взвешивают не ответ, а человека, который ответ дал. Я выдержал её взгляд, потому что говорил правду. Единственную правду, которую мог безопасно рассказать.

И тогда она усмехнулась. Чуть грустно и с той странной нежностью, какая бывает только у женщин, которые слишком много понимают и устали этому удивляться.

— Кровь приграничья, — сказала она тихо. — На вас всегда множество ограничений. Сколько ещё?

Этот вопрос звучал как приговор. Она не осуждала меня. Она ставила диагноз. И диагноз, который она ставила, был не про меня — про Алистера Пен-Искара. Та кровь, что не позволяла оставить врага живым. Та кровь, что подталкивала забирать у поверженной женщины не только ядро, но и глаза. И сейчас она объясняла мне меня. И, по её мнению, объясняла полностью. Пусть так и думает. Так безопаснее. Для нас обоих.

— Не знаю.

— В смысле?

— Я должен спросить с каждого, кто виновен в этом преступлении. Дэмион наблюдал, но не делал, и поэтому он жив.

— Это тот парень, твой одноклассник, что помог тебе вытащить меня из лап Штайнера?

— Он самый.

— Что же у вас там за школа? — В её голосе слышалось удивление, а я подумал: и вправду, что же за бардак там творится? Криминальная принцесса, пытающаяся вырваться на свободу, отморозок, желающий порвать цепи, и целитель из чужого мира, что должен отомстить.

— Вот такая хреновая школа. Сегодня была вторая, с которой я взял плату.

— Дай угадаю, если это была Ингрид Вольф, то первый был Давид Морган? — Она посмотрела на меня с лёгким удивлением.

— От тебя ничего не утаишь.

— И кто ещё?

— Виктор Райс, он из моей школы. Его жизнь будет следующей, просто потому что устранить его будет проще всего.