Молот Пограничья. Гексалогия (СИ) - Пылаев Валерий

– Какого хре?.. – простонал я.

Второе пробуждение оказалось куда хуже первого. В глаза будто насыпали песка, и несколько мгновений я видел только разноцветные пятна. Сердце бухало в ушах кузнечным молотом, а голова раскалывалась. И гудела так, словно кто‑то только что прошелся по мозгам здоровенными ботинками размера этак пятидесятого с лишним.

Впрочем, почему «словно»? Так оно и было.

Когда зрение более‑менее пришло в норму, я тут же принялся разглядывать место, где только что сидел гигант с бородой. Но там, конечно же, не нашлось ничего похожего на следы: Черный Ефим без спроса и церемоний вломился мой сон, и проделывать то же самое с палаткой ему было попросту незачем.

– Твою ж… – Я вытер пот со лба тыльной стороной ладони и потянулся за рубахой. – Ах ты, старый пень!

Судя по розоватому свету, пробивавшемуся сквозь брезент, утро снаружи уже наступило. Но как‑то осторожно и неуверенно, и даже разговоры у костра велись тихо, чуть ли не шепотом. Прислушавшись, я кое‑как разобрал голоса Жихаря и Сокола, которые как раз о чем‑то спорили. Видимо, решали, стоит ли прямо сейчас разбудить грозного князя, или…

Я решил не заставлять их ждать и, поднявшись, шагнул к выходу из палатка. И уже откидывая полог обернулся, выискивая глазами свое оружие. Разлучник лежал у изголовья постели, точно так же, как и вчера вечером.

И ножен, разумеется, не покидал.

– Да говорю я тебе, – пусть поспит, – простонал Жихарь, который стоял к платке спиной. – Без головы остаться всегда успеем…

– Да ладно тебе, – мрачно усмехнулся я. – Не так уж я и страшен. Даже в гневе.

К костру и крохотной площадке неподалеку от него я выходил уже в самом обычном расположении духа… Ну, почти обычном. Разумеется, злость и ощущение, что меня обвели вокруг пальца никуда не делось. Окажись Черный Ефим здесь и сейчас наяву – я не постеснялся бы вернуться в палатку за Разлучником и как следует подпалить кое‑чью окладистую бороду. На этот раз уже не обращая внимания ни на почтенный возраст, ни на благородные манеры, ни даже на здравый смысл.

Но старика здесь уже не было, и мне оставалось только хмуриться, вздыхать, мысленно ругая себя за неосторожность… В общем, давать волю всем чувствам, появившимся внутри. Весьма богатой и насыщенной палитре, в которой не оказалось только удивления.

Ведь чему удивляться, если и так знаешь, что увидишь снаружи?

Коротенькие деревянные столбики, которые гридни вчера вколотили в землю, чтобы привязать пленников, остались на месте – примерно в десятке шагов от костра. Так, чтобы четыре неподвижные фигуры даже после захода солнца оставались освещены, но при этом в полной мере испытали на себе такие прелести Тайги, как ветер или холодный ноябрьский дождь, который по ночам нередко сменялся мокрым снегом.

Веревки тоже были здесь. Четыре спутанных куска, перерезанные чем‑то острым, как бритва, валялись около столбиков на утоптанной земле. Местная почва без труда справлялась даже с оцинкованным железом, а уж все, что хоть как‑то походило на органику, обычно принималась пожирать сразу же, утягивая вглубь. Но путы почему‑то не тронула, будто нарочно хотела оставить их этаким напоминанием о моей самоуверенной неосторожности.

Здесь тебе не Отрадное, князь. Не твоя вотчина. Чужая земля – и правила тоже чужие.

В большой Тайге не щелкай клювом.

– А тут еще вот это, – едва слышно произнес Сокол у меня за спиной. – Это что ж, получается, они нарочно оставили?..

Среди обрезков веревок лежал мешочек. Небольшой, криво сшитый толстыми нитками из грязно‑серой холстины, но, похоже, довольно увесистый. Кто‑то из гридней уже не поленился ткнуть ему в бок ножом, и там, где ткань разошлась, тускло поблескивал драгоценный желтый металл – песок и самородки размером примерно с мой ноготь.

Знаток из меня был так себе, однако даже по самым скромным оценкам содержимое мешочка тянуло на пять‑шесть тысяч. Старик из моего сна сдержал слово и действительно заплатил весьма щедрый выкуп.

И действительно забрал своих.

Пленники исчезли, словно их и вовсе не было на пятачке между костром и воротами. И сколько я ни вглядывался – так и не сумел увидеть ничего похожего на следы. Ни обычных ботинок, ни тех, что могла бы носить ножища вдвое больше моей. Если Черный Ефим и появился здесь во плоти, земля скрывала его тайну.

К воротам я не пошел. И так было яснее некуда, что никто никто не выходил через них за частокол – и уж тем более не входил снаружи. Таинственный гость спрятал даже отпечатки аспекта, так что я не стал гадать, какой именно невидимой тропой он покинул крохотную твердыню Боровика.

– Ваше сиятельство… – осторожно подал голос Седой. – Игорь Данилович, вы не подумайте – я всю ночь глаз не сомкнул! И Ванька мой у ворот дежурил, и Васька на северной стене, где вы как раз медведя этого упокоили… Ну не знаю я, как такое могло случиться! Будто корова языком слизала!

– Ага. Только не корова, – вздохнул я. – И не языком.

– Ума не приложу, ваше сиятельство, – подал голос Жихарь. – Чертовщина какая‑то. Ну не мог же живой человек всем сразу глаза отвести и со всеми сразу в Тайгу утечь!

– Видимо, мог. – Я сгреб с земли мешочек с золотом и скомандовал. – Готовь машину. Домой поедем, навестим эту… которая в подвале сидит. Теперь она все расскажет, за милую душу.

У меня осталась всего одна ниточка, ведущая к таинственному Черному Ефиму. И как бы старик ни был крут, через защитные чары Гром‑камня не пробиться даже уму.

Уже развернувшись к машине, я вдруг поймал взгляд Гуся. Тот сидел на бревне у костра, уперев двустволку прикладом в землю, и вид имел одновременно смущенный, виноватый и особенно – напуганный. Не знаю, как остальные гридни, но парень явно придумал свою версию событий… не такую уж и далекую от истины, если разобраться.

– Молчи. Про этого старика своего – молчи, – буркнул я. – Будешь много болтать, Матерью клянусь, я тебя лично расстреляю. Из той самой фузеи.

Глава 12

«Козлик» поднимался в гору раза в полтора быстрее обычного. То ли после Великанова моста Жихарю особенно сильно захотелось домой, то ли я каким‑то образом сумел повлиять на детонацию бензина в цилиндрах, добавляя уставшему за годы верной службы двигателю полтора‑два десятка лошадиных сил. Будто бы злость отчаянно пинала Основу, а та, не зная что ей делать, принималась лить ману прямо в цилиндры, превращая стандартную топливную смесь в нечто недоброе, магическое и запредельно мощное.

И машина, и уж тем более водитель чувствовали, что князь гневается, и изо всех сил старались, сокращая время в пути. Знакомые сосны на холме промелькнули за стеклом, и впереди показались родные стены. Гром‑камень ждал хозяина. Может, и не радовался встрече активно, но среагировал: я почти физически чувствовал, как охранные чары расступаются, чтобы нас пропустить.

И здесь их, к счастью, никто не трогал. Над моими потугами поставить магическую защиту в крепости Черный Ефим наверняка только посмеялся, однако здесь поработали несколько поколений Костровых. А может, и кто‑то поспособнее. И пусть местные чары за долгие годы выдохлись и еще не успели полностью восстановиться, подтягивая ману из контура с первородным пламенем, проникнуть в господский дом без шума не сумел бы никто.

Проверив чары, я слегка выдохнул, и машина тут же сбавила ход. На верхушку холма мы забирались уже без лишней спешки, но когда Жихарь заглушил мотор, злоба маятником качнулась обратно, так что на крыльцо я взлетел одним прыжком. И за дверью сразу же махнул к лестнице в подвал, едва успев помахать Полине с бабушкой, которые как раз садились пить чай.

Кати за столом не было. Ее сиятельство вредина то ли не соизволила спуститься к обеду, то ли опять с самого утра засела в оружейне.