Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 (СИ) - Розин Юрий

Снял шапку, обмёл снег с плеч. Глафира встретила его у стойки, и лицо у неё засветилось, помолодело враз. Они о чём-то заговорили вполголоса, она засмеялась.

Он снял теплые варежки и я заметил на безымянном пальце у него сидело кольцо, тёмного дерева, с тонким резным узором, что вился по всему ободку, необычным, каким-то геометрическим, тут чувствовалась рука неплохого мастера. От кольца ощутимо тянуло магией. Я ловил это своим чутьём, ровный негромкий фон.

Но само по себе это ничего не значило. Мало ли кто что носит на руке. Оберег на удачу в ремесле, памятная вещица, просто сувенир.

Но в эту самую минуту Лавка тихо подала голос.

[Это кольцо — не оберег. Это запретный артефакт, милый.]

Глава 9

Запретный артефакт. Однако это не всегда значило злой. Вещь могла быть безобидной по свойствам, в отличие от запрещенных предметов. Всё-таки это два разных вида артефактов. Запрещенный всегда нес в себе нехорошие свойства.

Вне закона запретный ставило не действие, а способ, которым его делали, дурной и негуманный, и каков он в этом кольце, я для себя уточнять не стал и смотреть со стороны и ждать, чем кончится, тоже не собирался.

Чашку я отставил и поднялся из-за стола. Сапожник всё стоял у стойки, говорил с Глашей вполголоса, и кольцо на его пальце было теперь хорошо видно при свете из окна. Я подошёл и встал так, чтобы он меня увидел, немного загораживая от него Глашу.

— Кто вы и что вам нужно от Глафиры Львовны? — прямо спросил я.

Он поднял на меня глаза, не понимая, чего от него хотят.

— Я… мы с ней знакомы. — Он оглянулся на хозяйку, ища поддержки. — А вы кто будете, простите?

— Пётр! — Глафира заторопилась из-за стойки, на ходу вытирая руки о фартук. — Да что ты, голубчик, что случилось-то? Это же он, я тебе про него только вчера и сказывала! Станислав Семёнович. А это Пётр Алексеевич, добрый наш гость… ой, да что ж это деется, я вас сама свести хотела по-людски, а вы уж сами как-то…

— Станислав Семёнович. — Я смотрел ему на руку. — У вас на пальце кольцо. Это запретный артефакт. Откуда оно у вас и почему вы его носите?

Сапожник побелел разом, до самых губ. Тут же рванул кольцо с пальца, будто оно жгло, отбросил его на пол, подальше от себя, и отдёрнул руку, а потом торопливо сложил пальцами охранный знак.

— Чур меня. Чур, чур. — Голос у него сорвался. — Запретный? Господи помилуй, да я не знал, не ведал такого за ним! Если вы таким занимаетесь и определили его, заберите его, заберите от греха, я к нему и пальцем больше не притронусь! Чем хотите клянусь, не знал!

Испуг был тот самый, обывательский, перед которым «запретное» значит беду и кару. Технически даже артефакт, в который мастер вложил лишь каплю собственной крови, считался уже запретным. Такое широкое толкование было специально введено для того, чтобы невозможно было найти ни одной лазейки в законе, чтобы оправдать производство или использование запретных предметов.

Но в людской молве «запретное» означало непременную жуть да беду, так что реакция Станислава была на первый взгляд вполне нормальной. По крайней мере на искренность она походила больше, чем на игру. Так что сразу бежать за стражей я не стал.

— Я не из службы и звать пока никого не стану, успокойтесь. Но вы мне расскажете, откуда у вас это кольцо. С самого начала и по порядку, — сказал я.

[Правильно! А то ходят к нашей Глашеньке всякие!]

Глафира переводила взгляд с него на меня и обратно, не зная, на чьей быть стороне. Но когда увидела, что Станислав Семёнович напуган не меньше, а то и больше её самой, она перестала метаться, обошла стойку и опустилась на ближний стул. Сели и мы с сапожником, друг против друга.

— Кольцо мне тётка моя подарила, на день рождения, месяц назад. — Он говорил быстро, словно спешил оправдаться. — Сказала, вещь полезная, силой человека наполняет, чтоб и в работе спорилось, и чтоб духом не падал. Я и стал носить. И ведь действительно почуял, что легче мне, бодрее, руки к вечеру не так гудят, и на душе ровнее. Думал, добрая вещь, тёткин подарок. А откуда мне знать было, что оно… что с ним такое неладное.

Кольцо я поднял и теперь вертел в пальцах, всматриваясь в него и оценивая его свойства. Структура читалась ясно и просто.

Кольцо и впрямь наполняло того, кто его носит, жизненной силой, тут сапожник не соврал. Только силу эту оно не творило из ничего: оно тянуло её отовсюду вокруг, понемногу, с каждого, кто оказывался поблизости. Правда, брало скупо, по капле, было не из тех вещей, что высасывают живого досуха и валят с ног.

А дальше всё складывалось само. Станислав Семёнович за верстаком целый день, и через мастерскую его идут люди, клиенты приходят и уходят, и с каждого кольцо снимает самую малость, по чуть-чуть, так что никто и не замечает.

А с Глафирой они встречаются раз в несколько дней и на весь вечер, а то и на всю ночь, и с неё та же по каплям набегает на целые ведра истощения, пока не оборачивается упадком сил и унынием. Канарейка попадала под кольцо примерно в тех же масштабах, но с маленькой птицы накопилось достаточно, чтобы превратиться из недомогания в полноценную хворь.

— Вот она, твоя беда, Глаш. Все подтвердилось. И птицы твоей тоже. — Кольцо я положил на стол перед собой. — Эта вещь наполняет того, кто её носит, а силу для того берёт с тех, кто рядом. Станислав Семёнович день ото дня бодрел, а вы при нём вяли, и канарейка с вами заодно.

Глафира охнула, прижала ладонь ко рту. Взгляд её метнулся к Станиславу Семёновичу, и в нём стоял уже другой вопрос, недобрый.

— Глаша, да я не знал! — Он подался к ней через стол, чуть не опрокинув чашку. — Клянусь, не знал и не думал! Решил, само оно так устроено, мне на пользу, и в мыслях не держал, что тебе через него худо. Я ж в этих делах ни уха ни рыла, я сапожник, моё дело колодка да дратва. Да разве я тебе во вред хоть на ноготь…

— Я вас и не виню, Станислав Семёнович, — сказал я. — Похоже, вы и правда ничего не знали. Но оставить так это дело нельзя. Кольцо откуда-то взялось, и кто-то его выточил и оживил. Стало быть, надо к вашей тётке, узнать, где она его взяла. На родню вашу бежать с заявлением я не спешу, для начала просто поговорим с ней.

— Я с вами пойду, — сказал он, не раздумывая. — Тётя моя, Ольга Петровна, женщина простая, швея бывшая, на пенсии, с внуком сидит. Никакая она не колдунья и не магичка. Она и не поняла небось, что мне дарила, ей доброго хотелось.

— Тем нужнее с ней повидаться. Завтра сможете?

— Завтра смогу. С утра в мастерской побуду, а к полудню весь ваш.

— Тогда к полудню зайдите в мою Лавку. Оттуда вместе и двинемся.

Завтра Станислав Семёнович пришёл в Лавку ровно к полудню, и мы, прихватив Асю, отправились к его тётке втроём. Жила Ольга Петровна одна, в небольшой квартирке на третьем этаже, прибранной по-хозяйски до последней половицы.

Пахло у неё пирогами и чистым бельём, на подоконнике сохли вымытые горшки, в углу под чехлом стояла старая ножная швейная машина, а на спинке стула висела недовязанная детская кофтёнка.

Сама Ольга Петровна оказалась женщиной лет шестидесяти пяти, чуть полненькой, бойкой и хлопотливой, с живыми глазами и быстрыми руками.

— Славик! — всплеснула она руками, ещё толком не отворив дверь. — Заходи, заходи, родной, и со знакомыми! Ну что ж ты давно не заходил, я уж и не упомню, когда в последний раз! Проходите, проходите, гости дорогие, чего ж на пороге топтаться, раздевайтесь да к столу.

Не успели мы и пальто снять, как нас усадили за стол, придвинули блюдо с пирожками, ещё тёплыми, накрытыми полотенцем, и принялись разливать чай, не спрашивая, будем мы или нет.

На злодейку Ольга Петровна не походила ничем, и в квартире чутьё моё ничего недоброго не находило, бытовая артефактная мелочь у всех под рукой была одна и та же. Пирожки и чай я на всякий случай прощупал восприятием, пока тянулся за своим, чисто. Потом тронул Асю за локоть и шепнул ей на ухо.