Ночной кофе (СИ) - Тарасов Ник
В вагоне было человек десять. Через проход устроилась женщина в пуховом платке, вытащила из сумки книжечку в мягкой обложке, послюнявила палец и открыла на закладке. Платформы за окном были тёмные, на каждой по фонарю, и под фонарём обязательно кто-нибудь стоял с сумкой, будто фонарь для него и вешали.
— Заявление в ноябре вы читали? — спросила Вера, не отрываясь от экрана.
— Первую страницу.
— Кандидатура управляющего там была?
— Не помню. Дима сказал, формальность.
— Кто присутствовал, когда подписывали?
— Ольга. Она ужин готовила.
Вера что-то записала большим пальцем.
— Если судья спросит, подтверждаете ли вы мои полномочия, встанете и скажете «подтверждаю». Больше ничего говорить не надо. Если Штерн начнёт обращаться к вам напрямую, смотрите на судью.
— Понял.
Она откинулась к спинке, закрыла глаза и через минуту спала, как спит Семёныч в обед на ящиках: сразу и без движения. Рюкзак она держала на коленях обеими руками.
Я открыл термос. Чай был сладкий, я так не пью, но я выпил полкрышки и почувствовал сахар, и это было ново. Две недели я пил всё подряд и не отличал одно от другого. Сейчас сахар был лишний, а горячее в горле оказалось нужным, и я закрутил крышку и стал смотреть в окно.
В ноябре я ехал этой же дорогой, только в обратную сторону, от Игоря, с подписанным допсоглашением в портфеле. Тогда за окном был такой же снег, и я сидел с тем же портфелем и думал, что вот, говорят, друзья познаются в беде, и это правда, потому что Игорь дал отсрочку, когда банк уже ничего не давал, и не стал ждать, пока я попрошу второй раз. Мне тогда было почти хорошо. Я ехал и составлял в голове список, кому позвонить утром, и первым в списке стоял Дима, чтобы передал людям, что металл будет. Сейчас я ехал в суд по делу, которое для меня подготовили люди Игоря, и список у меня был из одного человека, и она спала напротив, держа рюкзак. Выходило, что друзья и правда познаются в беде, только я тогда неверно понял, кого именно в беде узнают. Я двадцать лет считал, что умею читать людей по тому, как они держат резец и как ставят машину у проходной, и в цехе это работало. За столом у Игоря я смотрел на человека, который заказал мне обед, и ничего не прочитал, потому что читать я не хотел, мне нужно было, чтобы он оказался другом. Верить было проще, чем считать, вот и всё.
Женщина через проход перелистнула страницу. За окном понемногу серело.
На Курском нас вынесло на площадь вместе со всеми. В метро я шёл за Верой впритык, разве что за лямку рюкзака не держался. Когда-то я пять лет ездил здесь от Войковской до Станкина и обратно, но с тех пор понастроили столько, что схему на стене я читал, как чужой чертёж. Вера на указатели не смотрела вообще. Пересаживалась она так, как Лёшка меняет пластину на резце, не думая.
Суд стоял на проспекте, громадный и серый, флаг над козырьком обвис от сырости. У входа курили мужики в костюмах без пальто, и мне стало зябко за них. Внутри была лента, как в аэропорту, а у ленты пристав в чёрном, молоденький, с порезом от бритвы на шее. Вера бросила рюкзак и прошла, даже не обернулась. Я поставил портфель. Его утянуло в тёмную дыру, там пискнуло, и пристав сказал: «Откройте».
— Это что?
Он постучал ногтем по экрану. На экране серела папка, рядом коробка с печатью, а сбоку лежала загогулина с дугой, похожая на кастет.
— Микрометр.
— Что?
— Прибор. Толщину мерить.
Я достал. Пристав взял, крутанул барабан, трещотка затрещала у него в пальцах, и он дёрнул рукой, как от осы. Потом разглядел гравировку и прочитал вслух:
— Зорин С.
— Отец. Он токарем был.
Пристав щёлкнул трещоткой ещё раз, уже нарочно, и вернул.
— Зачем он вам тут?
— Так вышло.
Он махнул: проходите. Вера стояла у лифтов и ничего не спросила. Микрометр я сунул в карман пальто.
Зал был на четвёртом этаже. Коридор тянулся вдоль окон, двери одинаковые, и под каждой толпились люди. Я почему-то думал, что тут будет как в поликлинике: сидят, злятся, спрашивают, кто крайний. Здесь никто не злился. Стояли вдоль стен, вполголоса говорили по телефону, пили кофе из бумажных стаканов. Многие катили за собой чемоданы на колёсиках, и я долго гадал, куда им всем ехать после суда. Один такой чемодан открыли прямо на подоконнике, и в нём лежали папки, поставленные торцом, как у нас в архиве стоят чертежи. Женщина в очках доставала из него том за томом и складывала на подоконник, и я понял, что она здесь работает, что это её цех, а я в её цехе как Толик Ерёмин в моём: хожу и трогаю всё руками.
На двери нашего зала висел лист: заседание по делу такому-то переносится. Я прочитал номер и испугался, Вера прочитала следом и сказала: «Не наше». Мы встали у стены. Она открыла карточку дела в телефоне и перечитала ещё раз.
Штерна я увидел издалека. Он шёл от лифтов в пальто, с кожаной папкой, и говорил по телефону. Заметил меня, договорил, убрал телефон и подошёл. Поздоровался за руку.
— Павел Сергеевич. Вы зачем приехали? Я же всё сделаю. Вам даже в зале сидеть не обязательно, я Игорю Валентиновичу объяснял.
— Это Вера Викторовна, — сказал я. — Мой представитель.
Он посмотрел на Веру, потом на её рюкзак.
— Представитель?
Вера достала из файла лист и протянула ему.
— Распоряжение об отзыве вашей доверенности. От вчерашнего числа. Это ваша копия. Скан я вчера вечером подала в дело электронно, оригинал приобщу в заседании. Там же новая доверенность и ходатайство об отложении.
Штерн взял лист и прочитал. Лицо у него не изменилось. Он дочитал до печати, перевернул, посмотрел на оборот, сложил лист вдвое и убрал в свою папку.
— Понятно, — сказал он. — Одну минуту.
Отошёл к окну и стал звонить. Говорил недолго, я слышал только «да» и «уже». Вернулся и встал у другого подоконника, через две двери от нас.
— Теперь он будет от «Промлизинга», — сказала Вера. — У них заявление о вступлении в дело уже лежит, я вчера видела. Так что он никуда не ушёл. Просто перешёл на свою сторону.
— Он с начала там был.
— Теперь это будет в протоколе.
Секретарь позвала нас в одиннадцать сорок. Зал был маленький, с высоким столом впереди и двумя столами по бокам, как показывают в кино, только без людей на скамейках. Судья оказалась женщиной моих лет, с короткой стрижкой, и не подняла головы, пока мы рассаживались. Вера села за левый стол и показала мне на стул рядом. Штерн сел за правый.
Судья назвала дело и спросила, кто явился. Вера встала: представитель должника по доверенности от двадцать девятого декабря. Штерн встал: представитель «Промлизинга», кредитора, заявившего о вступлении в дело.
— Полномочия Штерна от должника отозваны, — сказала Вера. — Распоряжение и доверенность поданы вчера электронно, оригиналы прошу приобщить.
Судья полистала.
— Вижу. Зорин Павел Сергеевич здесь?
— Здесь, — сказал я и не понял, надо ли вставать.
— Встаньте. Вы директор общества?
— Да.
— Полномочия представителя подтверждаете?
— Подтверждаю.
Слово вышло громче, чем нужно, и я услышал его со стороны, как слышишь себя по громкой связи. Судья сделала пометку. Я сел. Вера под столом коротко тронула мой рукав, и я понял, что больше от меня ничего не нужно.
Я сидел и думал, что за два месяца это первое, что я сказал вслух за свой завод, при чужих, под протокол. В ноябре я говорил Игорю «спасибо», в декабре Штерну «хорошо», Диме «пришли копию», Севрюгину «хоть что-то», и всё это были слова человека, который просит. Здесь было другое слово. Оно ничего не спасало и ничего не меняло, судья записала его и пошла дальше, но оно было моё, и завод в нём был мой, и я его произнёс.
Дальше говорила Вера. Она вступила в дело вчера, с материалами не знакома и просит отложить рассмотрение, чтобы подготовить позицию должника. Штерн встал и сказал, что «Промлизинг» возражает: заявление подано самим должником, обстоятельства очевидны, сроки давно вышли, должник затягивает процедуру во вред кредиторам.
Похожие книги на "Ночной кофе (СИ)", Тарасов Ник
Тарасов Ник читать все книги автора по порядку
Тарасов Ник - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки mir-knigi.info.