Ночной кофе (СИ) - Тарасов Ник
— До вчерашнего дня, — сказала Вера, — обстоятельства от имени должника обосновывал тот же представитель, который сейчас возражает от имени кредитора. Прошу суд обратить на это внимание.
Судья посмотрела на Штерна, потом на Веру.
— Изложите письменно.
— Изложу.
— Что ещё?
— Всё.
Судья с минуту писала. Потом сказала, что рассмотрение обоснованности заявления откладывается, назвала дату, двадцать девятое января, сказал что время дополнительно сообщит секретарь и велела сторонам представить позиции заранее. Штерн сказал «понятно». Вера поблагодарила. Секретарь поднялась, и всё кончилось.
Я посмотрел на часы над дверью. Прошло одиннадцать минут. Два месяца я не спал из-за того, что здесь решили за одиннадцать минут, и решили, если по-честному, ничего: перенесли на потом.
На крыльце я остановился. Вера сказала: «Я на минуту», и отошла к перилам звонить. Я стоял на ступенях. Ветер шёл вдоль проспекта, и я чувствовал, как мёрзнут ноги, каждая отдельно, и как в кармане жжёт пальцы, которыми я держу микрометр. Впереди был месяц. Я не знал, что делают с месяцем. В ноябре мне дали неделю, и за неё я продал машину. День в декабре я просидел в ресторане. Месяц оказался длиннее всего, что мне давали с осени, и я стоял с ним на крыльце, как с заготовкой без чертежа, и не знал, какой стороной ставить в патрон.
Штерн вышел за нами. Застегнул пальто, надел перчатки, спустился на две ступени и остановился рядом, чтобы говорить негромко.
— Павел Сергеевич. Игорь Валентинович просил передать. Предложение в силе до конца праздников, условия те же. Он ничего не меняет и не собирается менять, он хочет, чтобы вы это знали.
— Я услышал.
— Он к вам хорошо относится. Это правда. И процедура длинная, вам её одному не выдержать, это я без всякой позиции говорю.
Я посмотрел на него. Он стоял, как стоял у меня в кабинете пятнадцатого, когда советовал вернуть центры, и я вспомнил, что тогда сказал ему «хорошо».
— Я не один, — сказал я.
Вера убрала телефон и подошла.
— Позицию вы получите в срок. Павел Сергеевич, пойдёмте.
Она взяла меня под локоть и повела к переходу. Я не оглядывался. На середине лестницы в метро я понял, что так и не ответил Штерну ни да, ни нет, и что со мной это, кажется, впервые.
На Курском, пока Вера смотрела расписание, я зашёл в магазин у платформ. Наличными у меня было две тысячи триста, на карте что-то оставалось, я не помнил сколько и проверять не стал. Мандарины стоили сто восемьдесят за килограмм. Я взял два, потом положил один обратно, потом взял снова. Кассирша ждала. Я отдал пятьсот, сдачу убрал в карман к микрометру. Пакет был холодный, и мандарины пахли сквозь него, и я нёс их до вагона перед собой, как несут что-то, что боятся уронить.
В электричке Вера достала лист, положила на рюкзак и написала столбиком: паспорт, ИНН, СНИЛС, свидетельство о браке, свидетельство о рождении, документы на квартиру, выписки по счетам за три года, договор поручительства, список кредиторов с суммами.
— Это на праздники, — сказала она. — Соберёте, я после десятого приеду, и подаём. Не тяните. Он тоже тянуть не будет.
— Штерн сказал: до конца праздников.
— Значит, до конца праздников и подадим.
Она отдала лист и снова взялась за телефон. Я читал столбик. Половину я знал, где лежит, половину нет, и подумал, что Ольга знает всё. За окном шли те же платформы, что утром, только теперь на них было светло и люди стояли с пакетами.
Ольга открыла до звонка. Я сказал в дверях: отложили, на месяц, на двадцать девятое. Она кивнула, взяла у меня пакет, заглянула внутрь и понесла на кухню. Я разувался и слышал, как она высыпает мандарины в миску, по одному, и как один упал и покатился.
— Настя где?
— У Даши. К семи придёт.
Она вернулась в прихожую и встала напротив.
— Я сегодня Диме позвоню. Сама.
— Оль.
— Я знаю, что скажу. Ты не лезь.
Она позвонила в девятом часу, когда Настя уже была дома и сидела у себя. Ушла в спальню и дверь оставила приоткрытой, и я не знаю, случайно или чтобы я слышал. Я сидел на кухне с Вериным столбиком и искал в ящике папку с документами на квартиру. Слышно было хорошо.
— Дима. Это я. Нет, он дома. Ты слушай.
Пауза.
— Завтра не приходите. Нет. Карину тоже не надо.
Я перестал перебирать папки.
— Потому что я видела письмо. Двадцать первое ноября. Ты знаешь, какое.
Пауза была длинная. Ольга ничего не говорила, и я представлял, что говорит он: что она не понимает, что хотел как лучше, что Игорь обещал, что Паша сам бы всё завалил. Он это уже говорил мне в ресторане, только другими словами.
— Дима, не надо. Оно у нас в отправленных. Я читала.
Пауза.
— Мне всё равно, что ты хотел.
Снова пауза.
— Не кричи. Я не кричу, и ты не кричи. Настю можешь видеть, если она захочет. Я её спрошу. А я тебя видеть не хочу. Маме я скажу сама. Не звони ей раньше меня.
Тишина.
— Всё. Всё, Дима.
Я услышал, как она кладёт телефон на тумбочку, и стало тихо. Я сидел с папкой в руках и ждал, что она выйдет на кухню. Она вышла и прошла мимо кухни в большую комнату.
Думал я потом, когда Настя ушла к себе. Ольга сделала за пять минут то, чего я не сделал за два месяца. Я видел Диму каждый день, знал, что он пропустил письмо из налоговой, видел, как в ресторане он сел с той стороны стола, вчера увидел и письмо в банк, и всякий раз находил, почему не сейчас: он брат жены, он молодой, ему расти надо, у него Карина. Ольга не искала, почему не сейчас. Она сказала «завтра не приходите» и положила трубку, и это стоило ей брата, единственного, с которым она росла в одной комнате, и ещё разговора с матерью, который будет тяжелее звонка. Я считал два месяца, что берегу её от этого. Оказалось, я берёг себя, потому что резать пришлось бы мне, а резать я умел только металл.
Тридцать первого Ольга с утра варила картошку для оливье, а я чистил яйца и смотрел, как из-под скорлупы выходит белок. Настя тёрла сыр для чего-то, что придумала сама. Курицу поставили в духовку к четырём. К десяти на столе стояли оливье в большой миске, грибы Семёныча в его же банке, потому что перекладывать Ольга отказалась, хлеб, курица и мандарины горкой. Салфетки Настя сложила треугольниками. Оливье Ольга, как всегда, нарезала на пятерых и, только поставив миску, это увидела и грустно улыбнулась.
— Мы просто временно экономим, — сказала Настя, оглядев стол, и посмотрела на мать.
— Да, — сказала Ольга.
Я посмотрел на стол и понял, что в этот раз это правда, потому что в конце месяца у меня был суд и был Верин столбик, а девятого декабря не было ничего, кроме гречки и слов. Правда оказалась беднее, чем спектакль, но с ней можно было садиться за стол.
Настя села, взяла мандарин и не стала чистить.
— А дядя Дима не придёт?
— Не придёт, — сказала Ольга.
— Они всегда приходят.
— В этом году нет. Мы с ним поссорились. Он поступил нехорошо с папой и со мной, и пока я не хочу его видеть.
— Насовсем?
— Не знаю.
Настя покрутила мандарин.
— А мне с ним можно?
— Если захочешь. Это ты решаешь.
Настя подумала.
— Я пока не хочу, — сказала она. — Можно мне грибов?
Я передал ей банку. Мандарин она так и не почистила, положила возле тарелки. Я ждал, что спросит ещё, а она не спросила, и я подумал, что она, может быть, поняла больше, чем мы сказали, как поняла в ноябре.
В половине двенадцатого позвонил Семёныч. Я вышел с телефоном в прихожую.
— Паша. С наступающим.
— И тебя. Спасибо за грибы.
— Верка сказала, отложили.
— На месяц.
— Ну. — Он помолчал. — Станок на месте. Я сегодня заходил, проверил.
— Я знаю.
— Ну. С наступающим.
Он отключился. Я стоял в прихожей и смотрел на стаканчик на тумбочке. Из кухни Настя крикнула, что уже без десяти.
Похожие книги на "Ночной кофе (СИ)", Тарасов Ник
Тарасов Ник читать все книги автора по порядку
Тарасов Ник - все книги автора в одном месте читать по порядку полные версии на сайте онлайн библиотеки mir-knigi.info.