Спасибо вам, люди! Искренние истории - Кучеренко Елена

Заходили иногда подружки из «прошлой» жизни. А потом перестали – теперь они друг друга не понимали. Исчезли из Лидиной жизни люди, исчезли праздники и гулянки. Осталось только: покормить, переодеть, дать лекарства, вывезти на улицу, упасть ночью в кровать, вспомнить Ивана и рыдать горячими, ненавидящими бывшего мужа слезами. Вспомнить жалкую, слабую улыбку Пети в никуда и опять рыдать. И забыться к утру. Один день как две капли похож на другой. И так будет всегда.

Она даже просто выйти куда-то одна могла очень редко. Когда заходил посидеть с внуком старенький отец, Сергей Семенович. И эти короткие прогулки стали ее отдушиной…

Шли годы… Отец Лиды совсем состарился, и ему самому нужен был уход. Она взяла его к себе, не могла разрываться на два дома. Теперь у нее на руках было два больных человека.

Петька вырос. Он так же лежал. И так же кормила она его с ложки и меняла памперсы. Только выйти с ним на улицу стало большой проблемой. В их старенькой пятиэтажке не было лифта, а в городке том о пандусах и доступной среде слышали только по телевизору. Инвалидов там видели мало. И многие воспринимали их как заразный для окружающих результат порчи, сглаза и прочих проклятий.

Тяжело было и Сергею Семеновичу. Он почти уже не ходил. И не хотел.

Лида, стиснув зубы, тащила их на себе. То одного, то другого. Мозолистыми, мужскими стали ее руки. А ноги под тяжестью как будто вросли в землю. Она даже уже не плакала. Стала душа выжженной пустыней. Просто несла она на себе этот крест молча, никому не жалуясь. Изо дня в день. Это стало ее обыденностью, ее единственной реальностью. То, от чего сбежал Иван.

Отец жалел ее, как умел. И однажды сделал то, что казалось ему самым лучшим. Выпил горсть таблеток, чтобы уйти и снять с плеч дочери хотя бы одну ношу. Сам он ей помогать уже давно не мог. Лида вовремя заметила, и Сергея Семеновича увезли в больницу. Он поправился.

Там Лиду и встретил отец Евгений. Он пришел причащать какого-то больного. Узнал он ее не сразу, хотя эта женщина показалась ему смутно знакомой. Вспомнил только когда она представилась врачам.

– Лида? Лида, это ты? Ты меня не узнаешь? Я – отец Евгений. Ну, Женька-мент. Ты еще за Иваном приходила. Как он?.. Он про ребенка говорил…

Долго рыдала у него на плече Лида. Впервые за годы она по-настоящему плакала. Этот человек из прошлого всколыхнул в ней все то, о чем она пыталась забыть. Те далекие дни, когда все было легко и радостно, когда не тащила она, а жила и дышала.

Но не только для этого опять привел Господь отца Евгения в ее жизнь. Он привел, чтобы взял этот человек ее за руку и повел в жизнь будущую. Еще здесь, на земле. Я в этом уверена, случайного ведь ничего не бывает. Чтобы задышала опять Лида, чтобы проснулась душа и зажглись глаза.

– Казалось мне тогда, что умерло у нее все внутри, – вспоминал отец Евгений. – Но смотрел я на ее смешной начес, нелепый яркий макияж, который она размазывала по лицу, безвкусную, павлинью одежду и понимал, что так она цепляется за эту жизнь. Она уже забыла, как это – быть женщиной. Но сквозь боль, сквозь ежедневный надрыв подсознательно прорывалось вот это – девочка, которая хочет быть красивой, хочет нравиться. Вопреки всему. Но не умеет.

Тогда я не поняла этого… Какой марафет, если у тебя больной ребенок? Поняла потом, когда у меня родилась Маша с синдромом Дауна.

Вначале я очень бурно и болезненно переживала рождение такой дочери. Мне хотелось уйти, убежать, спрятаться от всех. От этой благополучной, счастливой жизни. Жизни других! Которая почему-то не остановилась в немом ужасе, а идет своим чередом. Люди, как и раньше, влюбляются, женятся, обсуждают какую-то ерунду. А меня в этой жизни уже нет…

Сейчас все давно хорошо. Но тогда было так.

А потом мне захотелось дышать. Дышать сквозь ту боль, смеяться сквозь те слезы. Выглядеть так, чтобы на нас смотрели не с жалостью, а с восхищением. Мне хотелось кинуть вызов моей беде. Как мне тогда казалось – беде. И хотелось опять стать частью той, «не моей» счастливой жизни.

Это покажется глупым, но таким частым посетителем салонов красоты, как тогда, я не была больше никогда.

А потом я рыдала… Когда однажды в салоне я попросила все сделать побыстрее и объяснила про Машу, а какая-то посетительница, услышав, сказала:

– Если у вас ребенок-инвалид, нужно расставлять приоритеты.

А я просто хотела быть женщиной, вопреки всему…

Вся эта боль давно уже прошла, и сейчас я очень счастливый человек. Иногда мне кажется – самый счастливый.

Но, дорогая моя Лида, как же я тебя сейчас понимаю… И как же я хочу опять тебя встретить.

И вспоминается мне, что тогда, в трапезной, когда все морщились от твоих глупых шуток и вульгарного вида и я тоже, какая же мольба была в твоих глазах: «Видите, я еще жива!» И ты пыталась быть веселой, смеяться и шутить сквозь нечеловеческую боль.

А еще потрясает меня сейчас, каким же бережным был с ней тогда отец Евгений. Человек с огромным и таким чутким сердцем.

Лида начала ходить в храм к отцу Евгению. Наряжалась долго и старательно. И остроумцы прозвали ее Лидка-макияж. А батюшка оберегал ее от неосторожных слов и едких замечаний. Скоро все успокоились и привыкли.

Он часто причащает на дому Сергея Семеновича и сына. А иногда их, при помощи прихожан-мужчин, привозят на службу. Батюшка организовал помощь от прихода. Теперь у Лиды дома часто бывают женщины и ухаживают за ее больными. Это уже не первый раз, когда церковь та опекает такие семьи. И ожила она. Ведь человеку так мало надо. Капля любви и внимания. И понимать, что не один он со своей бедой.

А еще на приходе том есть Михаил. Мишка-холостяк. Ему пятьдесят шесть, и он никогда не был женат. Когда-то давно, когда служил он в армии, бросила его невеста. И больше он к женскому полу с романтическими намерениями не приближался.

По профессии Михаил – слесарь, и по просьбе отца Евгения он несколько раз приходил к Лиде домой. Что-то подправить, починить.

А потом начал приходить и сам. С Петькой помогает, с Сергеем Семеновичем подружился на почве разговоров о рыбалке.

И рассказывает отец Евгений, что меняется рядом с ним Лида. Хлопочет, пытается угостить, смущается. И из усталых ее глаз проглядывает та самая девочка, которая хочет нравиться. Не всем уже. А только одному.

А Михаил покашливает в кулак и говорит грубовато и деловито:

– Завтра зайду. Раковина вон шатается. Мужика на вас нет…

– Тоже мне хозяин! – с улыбкой хорохорится она.

И видно, что это та самая Лидка – разухабистая и острая на язык.

И хочется мне верить, что к чему-то все это приведет. Что закончится счастливо эта история.

Михаил, конечно, не чета Ивану. Мелкий, щуплый, кажется, что соплей перешибешь. Но ведь не в мышцах мужская сила. Так ведь? А то, что на гармошке не играет… Так это дело наживное.

А отец Евгений, когда я его о Лиде с Михаилом спрашиваю, только улыбается и говорит:

– Оставь это Господу. Он знает, что делает… У Него ошибок не бывает.

Батюшка всегда так говорит.

Как отцу Евгению на спор храм построили

Отцу Евгению отстроили его храм на спор. Была у него и такая история. Тогда его, еще молодого и неопытного священника, назначили настоятелем в бывший клуб. Точнее – в непонятное, полуразрушенное помещение, расписанное по стенам словами из трех букв, «Здесь был Вова» и «Ленин жив!».

Оно и клубом-то было лет десять назад. А теперь из покосившейся крыши торчали молодые деревца, а в развалинах ютились бродячие собаки и играли дети.

Периодически кто-то там травмировался, кто-то ломал ноги, на кого-то падал кирпич. И местные власти с огромным удовольствием передали Церкви этот объект повышенной опасности. Чтобы, с одной стороны, снять с себя ответственность, а с другой – продемонстрировать народу, что они тоже уважают разного рода мистицизм, который в те годы начал входить в моду.