— Я запомнила, — сказала Ася. — Спрашивать не стану.
Навский поморгал, соображая, обидели его или нет, и решил, что нет.
[Ася, девочка, дыши. Я с тобой.]
Ася коротко кивнула в пустоту. Потом поймала и мой взгляд и выдохнула через нос. Забрав пустое блюдо, она отошла к буфету. Сема внес новые горячие тарталетки. Навский, не поворачивая к нему головы, щелкнул пальцами:
— Эй. Вина.
Сема налил. Пальцы его на горлышке бутылки побелели, но ни капли не упало мимо. За весь вечер ни один из парочки не посмотрел в его сторону и не назвал его по имени: по их мнению, похоже, блюда возникали на столе сами собой.
Тарталетки Навский смел в четыре приема и потянулся к сырам. Устюгов к тарталеткам не притронулся вовсе.
— Твой повар подает справа, — заметил Устюгов, ни к кому не обращаясь. — Это в Грозове считается приличным?
— Это считается приличным у меня дома, — ответил я. — И Сема не мой повар.
Он поправил перчатку и промолчал.
[Милый, да Семушка ему сейчас так подаст, что… Ох. Молчу. Молчу-молчу.]
Сыр Устюгов взял с общего блюда двумя зубцами вилки. Поднес к глазам и вернул на место.
— Столичный?
— Местный. С фермы под Ольховкой.
— Заметно.
[Ферма под Ольховкой, между прочим, лучший сыр на весь уезд делает! Милый, скажи ему!]
«Не скажу».
К сырам Навский допил вторую бутылку и сделался громче: голос его теперь занимал столовую целиком, и даже Устюгов начал морщиться. Потом ему стало скучно. Нога заходила под столом, пальцы забарабанили по скатерти.
Не выдержав, он поднялся из-за стола размяться и прошелся вдоль буфета. Взял фарфоровую сахарницу и заглянул под крышку. Поставил он ее на самый край полки, затем подергал нижнюю дверцу: дверца не далась.
Проходя мимо, Ася молча отодвинула сахарницу от края. На обратном пути он мимоходом глянул на свое отражение в стекле буфета и поправил ворот.
[Милый, можно, я его током? Малюсеньким.]
«Нельзя».
[У тебя все нельзя. Скучный ты сегодня.]
«Потерпи, родная. Недолго осталось».
— В столице, я слышала, поставили новую оперу, — начала Варя, когда пауза сделалась совсем нехорошей. — «Полынь», кажется…
— Провальная постановка, — сказал Устюгов. — Я ушел после первого акта.
— А я после буфета! — захохотал Навский.
Смеялся он один, но ему явно было все равно. Варя тихо положила салфетку рядом с тарелкой. Я накрыл ее руку своей: пальцы у нее были ледяные.
— Все хорошо, — шепнул я. — Уже скоро.
При каждой выходке Навского Устюгов смотрел не на него, а на нас: кто вспыхнет, кто смолчит. Наблюдение занимало его заметно больше еды.
— Свечи оплывают на скатерть, — сообщил он в пространство, проследив мой взгляд. — В приличных домах ставят манжеты.
— Учтем, — сказала Ася.
— Что привело вас в Грозов, господа? — спросил я. — Кроме желания посмотреть на меня.
Пауза снова вышла длинной. Устюгов провел пальцем по ножке бокала.
— Когда будет что сказать, тебе скажут.
— За столом о делах не говорят, — поддержал Навский и отправил тарталетку в рот целиком. — Даже за таким.
— Тогда не о делах, — согласился я. — Насколько я знаю, ваши отцы между собой не ладили. Что же свело сыновей?
Навский перестал жевать и посмотрел на Устюгова, который неторопливо промокнул губы салфеткой.
— Не твоя забота, — сказал он.
— Наливай лучше, — Навский подвинул свой бокал Асе. — Чего это наливать перестали?
Варя больше не пыталась как-то помочь. Она сложила руки на коленях и до самого десерта поднимала глаза только на меня. Один раз, поймав мой взгляд, она беззвучно, одними губами, выговорила: «Терплю». Я так же беззвучно ответил: «Спасибо».
Сема унес тарелки, и из кухни скоро донесся ровный, размеренный стук ножа: он, кажется, просто стучал им по доске, выпуская пар.
[Милый. Я долго держалась. У меня под Навским половица. Я ее чуть-чуть, на вдохе…]
«Нет».
[Тогда солонку. Солонку-то можно? Она сама упадет, честное слово…]
«Лада. Терпим. Они уедут, а осадок останется».
[Осадок у меня уже, милый. Полные стены осадка.]
Я и сам чувствовал, что терпение, которого мне обычно хватает на любой разговор, расходуется нынче непозволительно быстро. Счет за столом шел уже не на блюда, а на выдержку: у Аси она заканчивалась, у Семы закончилась давно и держалась теперь на одном уважении ко мне.
Хуже всего было то, что гости не делали ничего особенного. Для них этот вечер шел обычно, как сотня других вечеров. Ссориться с ними я не собирался: за ними были Грани и влияние. И ударила бы такая ссора не по мне одному. А война с двумя влиятельными родами мне сейчас не нужна. Я просто хотел поскорее избавиться от этой проблемы.
Оставалось досидеть до конца и выпроводить обоих с миром.
Часы в зале внизу пробили десять. Сема пришел из кухни с широким блюдом под крышкой, поставил его на край стола и сказал в пространство, ни на кого не глядя:
— Десерт. Меренговый рулет. — И, помолчав, добавил вполголоса, уже только для нас: — Я его для хороших людей пек.
Белая корка глянцево хрустнула под ножом, и на срезе открылся крем с малиной. Даже воздух над столом будто переменился от этой красоты. Сема разложил куски по тарелкам и сел на свое место, глядя строго перед собой.
Устюгов отделил вилкой ровный кубик, прожевал и помолчал. Потом отделил второй.
— Съедобно, — произнес он наконец. — Не ожидал.
Впервые за вечер он доел все, что лежало у него на тарелке.
Навский проглотил половину своего куска разом и зажмурился.
— Вот это, я понимаю!.. Это столичный уровень, честно. Нет, вру. В столице так не делают. — Он облизнул ложечку. — Одного не хватает. Чтобы такую вкусноту мне подавала красивая девушка. — Он отодвинулся от стола и похлопал себя по колену, глядя на Асю. — Иди сюда. Садись, покормишь меня с ложечки. Не обижу, рука у меня щедрая.
Сема встал. Он поднялся молча, во весь рост, и под ним скрипнула половица.
— СЛУШАЙ, ТЫ!.. — начал он с угрозой, и вилка в его кулаке смялась в трубочку.
— Тебе стоило бы надевать на своих шавок намордники, — ровно и негромко сказал мне Устюгов. — Хотя бы когда сажаешь их за стол.
— Зачем вы так говорите⁈ — воскликнула Варя.
— Заткнись, девка, — бросил Навский, не поворачивая головы.
Вот тут я уже не выдержал. Но гнев у меня был не горячий, а тихий и очень ясный.
[Милый?..]
«Сейчас, родная. Я сам».
— Сема, — попросил я. — Сядь, пожалуйста. Все хорошо.
Сема сел. Смятую вилку он положил рядом с тарелкой, и Навский покосился на нее с проснувшимся интересом.
— Раз уж вечер вопросов у нас не задался, — сказал я, — позвольте, скажу сам. Вы у меня в гостях третий час и весь вечер смотрите на моих близких как на мебель. Что же. Мебель подаст вам зеркало. Начну с вас, Егор.
— Чего? — Навский нахмурился, так и не донеся ложечку с десертом до рта. — Ты как заговорил, лавочник? Да я…
— Тихо.
Я не повышал голоса, но стеклянные дверцы буфета за спиной Аси коротко, предупреждающе звякнули в унисон. Навский осекся и непонимающе моргнул.
— Сколько сейчас на вас артефактов? Очищающие, вытрезвляющие, разгоняющие кровь, глушащие ломку, сгоняющие вес, снотворные, бодрящие… Вам ведь нет и тридцати, а вы уже разваливаетесь от всего того, что творите с собой. Снимите эту сбрую, и через год вас будут кормить с ложечки. Лишь потому, что без денег вы ничем не способны заинтересовать ни женщин, ни вообще кого-либо.
