Всё как всегда - Ломбардо Клэр

– Потому как, должна сказать, ты выглядишь намного старше, а я, стало быть, еще на миллион лет старше.

Такие заявления скорее удивляют, нежели оскорбляют, и, если честно, Хелен действительно намного старше, но Джулия все же чувствует, что краснеет.

– По мне, миллион – это некоторое преувеличение.

Теперь смешок вырывается у Хелен.

– Стало быть, узнала меня. Это дорогого стоит.

– Как не узнать при такой потрясающей внешности, – почти застенчиво говорит Джулия.

– Помню-помню: лгунья из тебя никакая, – говорит Хелен. – Даже твоя корзина не вполне убедительна.

Взгляды обеих устремляются вниз, на капусту.

– Да я только начинаю покупки, – выдыхает она.

– Как поживаешь-то? – спрашивает Хелен. – Кратенько изложи. Основные вехи.

– Ну, я…

Она не знает, что сказать. Ей приходит в голову, что в последний раз она видела Хелен еще до рождения Альмы, но заявлять об этом почти совсем чужому человеку было бы странно: «Я родила! Семнадцать лет назад!» На самом деле сюжетных линий в ее жизни за последние два десятилетия было несметное количество: столько всего – токсичного и другого – расцвело пышным цветом; на разоренных почвах зазеленели крошечные всходы. Новая работа, новое прибавление в семействе, удвоенные усилия по сохранению брака, но затем, после всего этого, быт как-то устаканился: они стали заводить знакомства, растили детей, взяли собачку – черного терьера (точнее, помесь) по кличке Сюзанна, расцвечивали свою повседневность, использовали кондиционеры для тканей, участвовали в президентских выборах – настойчиво шли в ногу со временем. Ярко раскрашенные бильярдные шары ее дней – они подвижны, напористы, постоянно стукаются друг о друга, меняют направление и требуют ее вмешательства – почему-то кажутся ничтожными. Она не видела Хелен восемнадцать лет; это затрудняет всякие объяснения.

– Всё как всегда, – говорит она обо всем сразу. – Дети, работа и тому подобное.

Посмотрев на себя из прошлого, она бы и сама удивилась: регулярные встречи с мамашами за чашкой кофе, именная кредитка элитной сети «Нордстром», относительное благополучие.

– «Дети», – повторяет за ней Хелен. – Во множественном числе?

Вот что, вспоминает она, означало быть рядом с Хелен: постоянно видеть свою прежнюю жизнь в совершенно новых ракурсах, находить тусклые пятна, которые требуется отполировать, или сверкающие, которые вроде бы незаметны: двое детей! Чудо! Хелен театрально вздергивает брови, и лицо ее освещается припоминанием.

– Да, верно, когда мы в прошлый раз виделись, многое только… наклевывалось, верно?

А она-то гадала, вспомнит ли ее Хелен. И вот, вернувшись в тот ужасающий день, она будто бы вновь стоит в библиотеке и видит эту женщину, как тогда думалось, в последний раз.

– Точно, – подтверждает она. – Это… так. Дочка.

– Боже, вот что значит сто лет не виделись. А как сынуля? Ему, должно быть… Он же был… господи, такой малютка, правда?

– Теперь не такой уж малютка, – отвечает она. – Двадцать четыре стукнуло.

Бен обычно сидел у них в ногах под столом, играя со старинными паровозиками, которые муж Хелен, Пит, откопал для него в подвале.

Она прокашливается.

– А у вас что слышно? Как вы все поживаете? Как Пит?

– В могиле, – не моргнув глазом, спокойно отвечает Хелен. – Ну, то есть не я, а он, хотя и я одной ногой уже там, как мы видим.

– О боже. – Ее печаль мгновенна и, на удивление, выплескивается наружу: вот Пит Руссо машет ей с крыши их дома, вот Пит Руссо отдает Бену ведрышки из-под краски, чтобы тот соорудил себе барабаны бонго. – Хелен, я просто…

– Мы с тобой не виделись целую вечность, – прерывает ее Хелен. – Не всякий столько проживет – утраты неизбежны.

– Я просто убита.

– Я тоже, – говорит Хелен, и на миг ее колючая веселость ускользает, оставляя по себе что-то нежное и отринутое.

– Как же вы справляетесь?

– Да как-то так, – отвечает Хелен. – Много воды утекло. В августе будет… Бог свидетель… пять лет.

– Я даже не…

– Джулия. – Хелен смотрит на нее с улыбкой. – Все нормально. Проехали. А твой?

– Мой?..

– Благоверный.

– А, поняла.

Тот повод, по которому она стоит здесь и ведет этот уму непостижимый разговор, вместо того чтобы уже быть дома, среди безопасных и скучных миазмов подготовки к приему гостей, где, собственно, и находится отведенное ей место во Вселенной. Ну, как прикажете ей отчитываться за Марка… за Марка, чья жизнь едва не рухнула вследствие ее знакомства с Хелен Руссо, за Марка, который, слава богу, не умер за истекшие восемнадцать лет?

– Он… ну, как сказать. Вообще-то… У него нынче день рождения, поэтому я… здесь. – Без всякой необходимости она приподнимает корзину.

– Понятно, – после едва заметной паузы произносит Хелен. – Юбилейный кочан.

Джулия смеется – и тоже после паузы. Хелен изучает ее сызнова, и выражение лица у нее меняется на другое, но столь же непроницаемое.

– Не смею задерживать. Хотя и очень рада повидаться. Выглядишь вполне счастливой.

– Неужели? – Ей совсем не хочется уточнять.

Хелен улыбается:

– Поверь.

Сейчас самый подходящий момент сообщить Хелен, что она тоже выглядит счастливой; а кроме того, сейчас у каждой есть вполне подходящая возможность через силу выдавить реплику насчет «встретиться» или «наверстать упущенное».

– Удачных покупок, – невпопад желает Джулия, указывая на корзину Хелен, в которой лежат – она только теперь замечает эту несколько комичную скудость – четыре лайма и пакетик орехов.

– Угу, – отвечает Хелен. Она касается локтя Джулии, и та радуется, что мурашки прикрыты длинным рукавом. – И тебе того же.

Она не помнит, как отбирала продукты и выкладывала их на кассовую ленту, стоя в очереди на экспресс-обслуживание.

– Многоразовые пакеты не забыли? – с укоризной вопрошает кассир.

– В глубине души помнила, – отвечает она, но кассир не смеется.

Пока она не села в машину, ей так и не удалось полностью выдохнуть. Крабовое мясо и этот кочан (почему-то он внушал ей жалость: рука не поднялась вернуть его в пирамиду) весело едут рядом с ней на пассажирском сиденье. Все самые критичные моменты ее отношений с Хелен уложились в считаные месяцы, которые мозг Джулии сейчас аккуратно сжимает до одной минуты: от плача в машине и томной выпивки на террасе у Хелен вплоть до последней встречи в библиотеке – все это спрессовалось до шестидесяти секунд. У нее начинается головокружение; открыв автомобильный люк, она делает глубокий вдох.

По дороге сюда она из чувства долга, можно сказать, вполуха слушала общественный радиоканал, но теперь, выехав с парковки, переключается на один из плейлистов своей дочери. Классический рок снова в тренде, поэтому каждая вторая композиция ей знакома: Дэвид Боуи и «роллинги» перемежаются с группами, которые носят названия, больше подходящие для романов: «Увидишь наши улыбчивые лица в девятичасовом поезде», или «Разберись с расистом-дедом», или «На свалку – чуть правее»; названия она вечно коверкает, чем бесит дочь. В современную музыку, которую предпочитает Альма, она, по собственному признанию, не очень «въезжает», но в постоянных, отчаянных попытках завоевать дочернюю любовь приучает себя быть в курсе, а потому дополнительно прибавляет звук и опускает стекло дверцы, чтобы не задохнуться.

Когда-то она причисляла себя к знатокам, в некотором роде крутым; они с Марком чуть ли не каждые выходные ходили на концерты, и она могла перечислить всю дискографию Pavement – хоть по хронологии, хоть в порядке личных предпочтений – и Бена приучила к тому же, набив ему оскомину, когда по дороге в детский сад или во время их ежедневных безумных разъездов по городу врубала на полную мощность свои компакт-диски; а это, в свою очередь, возвращает ее к сегодняшней встрече с Хелен, чье призрачное касание, а до этого – ее собственная немыслимая решимость просто подойти и заговорить, но еще и воспоминания о себе, прежней, в оранжерее суккулентов ботанического сада, где Хелен кожей почувствовала отчаяние пустоглазой, неприспособленной к жизни молодой матери в футболке The Jesus and Mary Chain и выдернула ее из толпы.