Всё как всегда - Ломбардо Клэр

Плейлист переключается на «Smells Like Teen Spirit» [1], и она вновь прибавляет звук; водитель, остановившийся рядом с ней на светофоре, откровенно уничтожает ее взглядом, но она лишь делает еще громче и выезжает на Эйзенхауэр-драйв, радуясь предлогу нажать на газ.

Когда она возвращается домой, Марка нигде не видно, и это очень кстати, потому что за порогом кухни на нее нападает странная, внезапная дрожь, а мельтешение в глазах заставляет ее резко опуститься на табурет у кухонного острова. Она чувствует на своих голенях миниатюрные коготки Сюзанны, которая поднялась на задние лапы, чтобы определить, в чем дело: ее возмущает отсутствие привычной помпы по случаю возвращения Джулии. На Сюзанну каждое появление хозяйки – не важно, после пяти минут или пяти часов разлуки, – действует как тотализатор: в собачьих глазах появляется азартный блеск, туловище дрожит от возбуждения. Сюзанна одержима Джулией так, как не была одержима ею ни одна живая душа, включая родных детей. Такое обожание лестно (хотя порой назойливо).

– Все в порядке, маленькая леди, – говорит она собаке. – Мне просто чуток нездоровится.

– Это близко не стояло к тому, что произошло, ну да ладно, – говорит кому-то Альма, входя в кухню. – Мама?

Открыв глаза, она поднимает голову. Зрение проясняется: ее дочь – великолепная и ужасающая амазонка с непослушными темными волосами и проницательными зелеными глазами. Прижимает к груди пустую чашу от миксера; в каждой руке – по смятой банке из-под газировки «Лакруа».

– Привет, Алли.

Собака скулит; Джулия наклоняется и берет ее на колени.

– Не плачь, – говорит она Сюзанне в холку.

– Напрасно ты управляешь ее эмоциями, – делает ей замечание Альма, но тут же, нахмурившись, спрашивает: – У тебя ничего не случилось?

Нехарактерное для Альмы проявление дочерней заботы, и Джулия на миг сокрушается, что у нее ничего не случилось: ведь иначе можно было бы обратиться к дочери с какой-нибудь необременительной просьбой – вытащить занозу, вправить плечо или сделать что угодно другое, требующее непосредственного телесного контакта с этой особой, которую она родила и теперь собирается просить о помощи, коль скоро та, самовлюбленная львица, сама напросилась (о редкость!).

А так – ловко обойти острые углы не получается. Намекнуть на что-нибудь физиологическое – того и гляди посеешь опасения (дочь не в восторге от постоянного живого присутствия родителей, но и смерти им не желает); сказать ей правду – что она собиралась с духом для встречи с мужем после встречи с женщиной, которая чуть было не разрушила их брак, – об этом, естественно, даже речи быть не может.

– Нет, все нормально, – отвечает она, и Сюзанна, изогнувшись, слетает с хозяйских колен: у собаки, равно как и у кошки, равно как и у дочери, есть установленный набор ограничений: каждая требует постоянного внимания, но на очень жестких условиях. – Все хорошо, все хорошо, все хорошо.

Она распрямляется, встает с табурета и вновь начинает двигаться; на кухне никогда не получается сидеть без дела, особенно если у Альмы были гости: нужно либо промокнуть лужицы, либо вытереть посуду, либо выбросить объедки – пару яблочных огрызков, лиловые корки дорогого козьего сыра, выдержанного в вине: сами они в мусорное ведро не запрыгнут.

К счастью, Альма принимает это без возражений и с безграничной подростковой уверенностью в том, что в фокусе внимания опять по праву окажется ее персона, и ничто иное.

– Мне звонили из стоматологии – отменили прием, – сообщает она. – У доктора Галлахера кто-то умер.

– Ох, как это…

– …что, вообще-то, хорошо, поскольку на этой неделе у нас в библиотеке планируется семинар европейского бюро «Ассошиэйтед пресс»… в смысле, хорошо то, что прием отменили, а не то, что некто умер… так вот, я хотела спросить: можно мне будет взять машину, чтобы тебе не приходилось каждый вечер заезжать за мной на ночь глядя?

В детстве Альма была жутко приставучей, но теперь, в свои семнадцать лет, она в большинстве случаев независима и совершенно непроницаема: вредная красотка с потрясающими способностями к математике, у нее с друзьями есть недоступные посторонним шутки на предмет Гэри Шендлинга и тостов с авокадо; она рисует на ногтях микроскопические вишенки и увлекается чрезвычайно сложной выпечкой, заполняя домашний холодильник продолговатыми бейглами и шестислойными тортами.

– Спрашиваю заранее, потому что в прошлый раз ты сказала, что я тяну до последнего, – говорит она.

Недавно, после почти двухлетнего задумчивого молчания, дочка вновь начала вести разговоры с Джулией и Марком, и теперь ее практически невозможно остановить. За ужином она с придыханием рассказывает непонятные истории, подробно излагает эпизоды из середины каких-то телесериалов, которые они никогда не смотрят, пространно и убедительно отстаивает все, что задумала сделать или получить в подарок. Разговор с нею – это механический акт, требующий умения постоянно переключать передачи, давать задний ход, следить за бессмысленными построениями или катапультироваться из реального мира в вымышленный, не останавливаясь на дозаправку. Ничто на свете не сможет помешать ей в следующем месяце поступить сразу в несколько из семнадцати эксклюзивных и жутко дорогих колледжей, в которые она подала документы, а поскольку Джулия хочет, чтобы оставшееся до отъезда дочери время прошло без психологических травм, она реагирует на Альму, как на спящую малютку: ходит вокруг нее на цыпочках, чтобы не потревожить. Расстановка сил у них в семье мало отличается от многолетнего кризиса с захватом заложников.

– Там видно будет, – говорит она, а потом, прежде чем Альма успевает возразить: – У тебя гости?

Из гостиной до ее слуха доносятся как минимум два голоса, в одном из которых безошибочно узнается Марго Сингх.

Альма бросает жестянки в бачок для утилизируемых отходов.

– Н-да.

Ее дочь отказалась делиться какими бы то ни было насущными сведениями о Марго, и в частности о том, какие узы их связывают; все попытки Джулии выведать подробности таких отношений встречаются насмешками и молчаливым утверждением, что материнские понятия об отношениях давно закоснели.

– Нет, она не моя девушка, – заявила недавно Альма. – Но при этом нельзя утверждать, что она… совсем не моя девушка. Это уже давно так не называется, мама.

На сей раз Джулия воздержалась от вопроса: «Что именно так не называется?» В последнее время Личная Жизнь Альмы – на фоне крайне изменчивых приоритетов в плане Успеваемости Альмы, Крепнущих Политических Взглядов Альмы и Мельчайших Повседневных Желаний Альмы – стала популярной темой. К тому же Джулия неплохо относится к Марго; допустим, ей бы хотелось, чтобы девушка двигалась более твердой походкой, а не появлялась из тьмы скорбными шажками, как плакальщица, но, похоже, у той есть голова на плечах, и, похоже, Альме с нею комфортно.

– Ладно, – говорит она. – А папа где? А твой брат уже дома?

Альма слегка хмыкает, будто говоря: «Да кто их знает?» Она ставит чашу в раковину, потом, вероятно, чувствует на себе взгляд Джулии и тянется за щеткой для мытья посуды.

– Что будешь готовить?

– Всего понемногу, – рассеянно отвечает ей мать, открывая один кухонный шкаф, затем другой, доставая нужные, по ее мнению, предметы и раскладывая их на столешнице кухонного острова. – Мои фирменные открытые пирожки. Огуречный салат. Крабовые котлетки.

Она подготавливает необходимую утварь, сельдерей, панировочные сухари; на самом деле до сегодняшнего дневного происшествия она с нетерпением ждала, когда сможет заняться готовкой, достаточно трудоемкой, чтобы произвести впечатление на гостей, но не настолько, чтобы исключить одновременное выполнение девятнадцати других дел. Ждать помощи от детей, как она знает, бесполезно.

С видом оскорбленной добродетели Альма разворачивается к ней лицом.

– Боже, мама, ты серьезно?