Real-Rpg. Айвенго (СИ) - Елисеев Алексей Станиславович

Полёт. Короткий, пьянящий миг невесомости. Секундное, упоительное чувство всемогущества и превосходства. Я видел под собой тёмное дно оврага, спутанные змееподобные корни деревьев, влажные бархатные пятна мха. Я уже представлял, как мягко, по-кошачьи, приземлюсь на другой стороне и продолжу преследование. Но моим планам не суждено было сбыться.

В этот самый момент, когда я находился в высшей точке прыжка, беззащитный и уязвимый, как птица на лету, снизу, из густых, непроглядных зарослей на дне оврага, ударило копьё.

Тень метнулась так стремительно, что я не успел ничего понять, не успел даже выругаться. Острая, раздирающая, обжигающая боль пронзила мою правую ногу в районе икры. Острый листовидный наконечник с отвратительным, влажным хрустом, который я услышал даже сквозь шум крови в ушах, пропорол мышцу, войдя в живую, трепещущую плоть. Инерция прыжка протащила меня вперёд. Только это и спасло от того, чтобы копьё не впилось глубоко. Мир накренился, и я потерял равновесие. Засада. Примитивная, но от этого не менее эффективная. Но и я хорош… Угодил со всего размаха прямиком в её капкан.

Рухнув на землю с другой стороны оврага, тяжело и неуклюже, я застонал от боли. И из горла вырвался не стон, а сиплый, задавленный хрип. Падение всколыхнуло боль, заставило её взорваться, затопить всё моё существо огненной волной. Но беглый взгляд показал, что вены и артерии в порядке. Кровь не хлестала, а просто текла. Значит задето только мясо, а мясо… Мясо зарастёт.

Пелена спала с моих глаз. Незамысловатая пьеса, разыгранная в декорациях утреннего леса во всей циничной простоте. Девчонка вовсе не была так безобидна, как мне показалось во время погони. Она не убегала, а заманивала. Вела меня, как опытный загонщик ведёт дикого зверя в западню. Спряталась в этом проклятом овраге, притаилась в зарослях, как гадюка в траве, и ждала, а потом ударила. Беспощадно, жестоко, расчётливо, в самый уязвимый момент, когда я был в воздухе, беззащитный и уверенный в своём полном превосходстве.

Я лежал в грязи и прелых листьях, чувствуя, как горячая, липкая кровь пропитывает штанину и стекает по ноге. Стиснув зубы до скрежета, я заставил себя сперва поднять голову, а затем, опираясь на руки и здоровую ногу, поднялся. Каждый сантиметр движения отзывался в ране новой вспышкой муки. Плоть горела, но холодная, звенящая ярость была сильнее. Я вытянул вперёд руку, и из пустоты в мою ладонь лёг тяжёлый, холодный клинок. И вовремя.

Там, в нескольких шагах от меня, из-за колючего куста показалась девушка. Она больше не бежала. Она стояла твёрдо, уверенно, покручивая в руках копьё с листовидным наконечником — тем самым, что только что пропорол мою ногу. Её лицо было перепачкано землёй, простая одежда из стартового комплекта игрока порвана в нескольких местах, но смотрела она на меня без тени страха, который так старательно разыгрывала во время погони.

Во взоре её не обнаружилось паники загнанной жертвы или ненависти к преследователю. Ничего человеческого, ничего женского. Лишь холодный, трезвый, деловитый расчёт хищника, загнавшего свою добычу в ловушку. Наверное так смотрит матёрый зверолов, оценивающий, насколько опасен раненый зверь и как лучше его добить с минимальным риском для себя.

Глава 10

Поединок

Вся незамысловатая, но оттого не менее унизительная картина сложилась в моей голове с убийственной ясностью. Она не просто ждала. Она выжидала. Она знала, что я, ослеплённый азартом погони и собственным мнимым превосходством, последую за ней. Она, как опытный гроссмейстер, рассчитала мой прыжок, мою траекторию, мою уязвимость в высшей точке полёта. Она ударила снизу, в ногу, и хотя я поначалу решил, что её целью было лишь обездвижить меня, теперь я понимал — она метила так, чтобы убить, одним ударом пронзить артерию и оставить меня истекать кровью в этой грязной канаве. Ей просто не хватило сил или точности. Она лишила меня главного моего преимущества — скорости и манёвренности.

А я? Я тоже хорош, чёрт побери. Охотник, возомнивший себя серым волчищей, а на деле оказавшийся глупым, бестолковым блеющим бараном, которого хладнокровно и без затей привели на бойню. Увидел хрупкую фигурку и решил, что это лёгкая добыча, что сейчас я её, как щепку, переломлю. Позволил первобытным инстинктам, пробудившимся в перекованном теле, взять верх над разумом, над опытом, над элементарной осторожностью. Я уже заплатил за этот урок собственной кровью, тёплой и липкой, сочившейся из раны. Теперь передо мной стоял вопрос, куда более серьёзный, чем просто боль, — смогу ли я сдать этот кровавый экзамен и выжить, или так и останусь лежать здесь, в этом чужом, враждебном лесу, как поучительный пример для будущих поколений игроков, как экспонат в кунсткамере Системы.

Я крепче сжал рукоять меча, так что костяшки пальцев побелели. Боль в ноге пульсировала тяжёлыми, горячими толчками, но адреналин и чистейшая, дистиллированная ярость на самого себя превращали её в странный, злой огонь, разгоравшийся в груди. Он не обжигал, нет, он вымораживал изнутри, придавая действиям ледяную, выверенную точность. Девушка напротив медленно повела копьём, держа его наизготовку, готовясь к новому, решающему выпаду. Игра в кошки-мышки закончилась. Начинался поединок.

С криком, больше напоминавшим звериный рёв, я бросился на неё. Я намеренно сделал это неловко, неуклюже, хромая и волоча раненую ногу, будто каждый шаг давался мне с неимоверным трудом. В эту игру можно играть вдвоём. Я представил ей спектакль жалкого, раненого зверя, бросающегося в последнюю, отчаянную атаку. Она была способна на большее, но и я не собирался сразу раскрывать все карты, не собирался показывать всей той скорости и силы, на которые было способно моё перекованное тело. Удар мечом был нанесён вслепую, со всей яростью, на какую я был способен. Я целился ей в грудь, надеясь одним мощным, размашистым движением разрубить её пополам, закончить этот позорный фарс, смыть унижение её кровью.

Дзинь!

Звук был сухим и резким, как щелчок бича. Ярость, чёрная и густая, как дёготь, захлестнула меня, смывая на мгновение и боль, и унижение. Мой клинок, рассчитанный на то, чтобы крушить кости и рвать живую плоть, встретил на своём пути хищный листовидный наконечник её копья. Я ожидал, что это примитивное оружие разлетится на мелкие осколки под натиском системной стали, но оно выдержало. Ударная волна прошла по руке до самого плеча, заставив меня отшатнуться и едва не потерять равновесие на раненой ноге.

И вот тогда, в этот короткий, звенящий миг, когда мы замерли друг против друга, связанные скрещённым оружием, я увидел её по-настоящему.

Передо мной был не человек.

Кожа её была не бледной от страха или усталости, а мертвенно-серой, цвета старого, выветренного пепла. Растрёпанные, грязные волосы отливали холодным серебром даже в тусклом свете, пробивавшемся сквозь разлапистые кроны деревьев. А её взгляд… Почти прозрачные серые радужки, лишённые зрачков, смотрели на меня с ледяным, нечеловеческим, абсолютным спокойствием. Это был взгляд энтомолога, изучающего подрагивающие лапки насаженного на булавку жука. В нём не было ничего — ни страха, ни злобы, ни азарта. Холодный расчёт. Передо мной было нечто, что лишь притворялось человеком.

Она была низкорослой — от силы метр пятьдесят, не больше, — и очень стройной. Выглядела бы как девочка-подросток, если бы не плавные, откровенно женские, изгибы точёной фигуры, скрыть которые не могла даже мешковатая, стандартная одежда игрока. Стартовая одежда игрока, такая же, как на мне, теперь казалась на ней чужеродной, наспех наброшенной маскировкой, под которой скрывалось нечто совершенно иное. Не нескладная угловатость юности, а отточенная, хищная грация зрелой хищницы.

Не дав мне и секунды на осмысление увиденного, она снова атаковала. А затем ещё, ещё и ещё. Её выпады были стремительны, как укусы змеи, короткие и смертоносные. Она была невероятно, несоразмерно сильна и быстра для своего роста и кажущейся хрупкости. Копьё в её руках было не неуклюжей палкой с заострённым концом; оно превратилось в продолжение её тела, в смертоносное, ядовитое жало.