Двадцать два несчастья 4 (СИ) - Сугралинов Данияр

— Руслан.

Ахметов застыл.

Голос был спокойным, холодным и очень знакомым. Голос Ильнура Хусаинова.

— Руслан, — повторил голос, — я все видел.

Присмотревшись, я осознал, что Лейла заранее включила видеозвонок. Умная девочка.

— Ильнур Артурович, я… — начал Руслан, и впервые в его голосе прозвучал страх.

— Возвращайся в Казань. Сегодня.

— Но…

— Лейла остается в Москве. Я сам решу, что делать дальше. Мы поговорим, когда ты вернешься.

Руслан побледнел так, что стали видны синеватые жилки на висках. Его руки дрожали.

— Понял, — выдавил он наконец и, не глядя ни на меня, ни на Лейлу, вышел из палаты.

Дверь закрылась с тихим щелчком.

— Спасибо, папа, — прошептала Лейла в телефон.

— Береги себя, дочка. — Голос Хусаинова чуть смягчился. — Этот врач с тобой?

— Да.

— Хорошо. Дай ему трубку. — Когда я взял телефон, он кивнул. — Здравствуйте, Сергей Николаевич. Что там со Швейцарией? Почему нельзя?

Я объяснил почему, привел все доводы. Он внимательно выслушал, после чего снова кивнул:

— Хорошо. Спасибо. Сделаем, как вы советуете.

И связь оборвалась.

Лейла уронила телефон на одеяло и разрыдалась — тихо, почти беззвучно, только плечи вздрагивали под больничной рубашкой.

Я не стал лезть с утешениями. Просто сел обратно на стул и молча ждал, пока она выплачется, потому что иногда лучшая помощь — это присутствие без слов, молчаливая поддержка.

Через несколько минут она вытерла глаза салфеткой и посмотрела на меня. Лицо опухло от слез, но взгляд был уже осмысленным.

— Он не всегда таким был, — сказала она тихо. — Раньше цветы дарил, стихи читал. Даже серенаду под окном пел, представляешь? Соседи полицию вызвали.

Я молчал, давая ей выговориться.

— А потом что-то изменилось. После того как дедушка умер и стало известно про завещание… Руслан стал нервным, дерганым. Начал контролировать каждый мой шаг. Куда пошла, с кем говорила, что в телефоне. — Она горько усмехнулась. — Я думала, это от любви. Что он просто ревнует. А теперь понимаю…

— Что он ждал наследства, — закончил я за нее.

Лейла кивнула.

— Амир — мой сводный брат… Он открыто меня ненавидит. Всегда ненавидел. А Руслан улыбался и говорил, что защитит. — Она сглотнула. — Знаешь, что самое страшное? Я ведь почти согласилась лететь с ним. Еще вчера думала: может, он прав? Может, я параноик?

— Ты не параноик. Твои отказавшие тормоза — это не паранойя.

— Спасибо, Епиходов.

— За что?

— За то, что пришел, и за то, что не побоялся ему возразить. — Она слабо улыбнулась. — Но ты зануда, поэтому я надеялась, что скажешь ему все… как есть. Не станешь поддакивать, как остальные. А еще за то, что не будешь пытаться меня обнять и гладить по голове, как маленькую.

— Послушай, Лейла, тут ты в безопасности, — сказал я. — Это лучшая клиника для твоего случая. Здесь тебя никто не тронет.

— Знаю. — Она потерла переносицу. — Да и папа Ильнур теперь пришлет охрану, я уверена.

— Это хорошо.

— А ты? — Лейла посмотрела на меня с любопытством. — Что ты вообще делаешь в Москве?

— Документы подавал. В аспирантуру.

— Серьезно? — Она оживилась. — Это же здорово! Будешь ученым?

— Попробую.

— Попробуешь, — передразнила она. — Епиходов, ты мне жизнь спас. Ты можешь все, что захочешь.

Я усмехнулся и поднялся.

— Ладно, мне пора, Хусаинова. Отдыхай.

— Ты когда улетаешь?

— Сегодня вечером.

— Тогда удачи в Казани. — Она помахала рукой. — И позвони, если что. Серьезно, Епиходов. Я твоя должница. Если тебе когда-нибудь понадобится помощь — любая, — ты только скажи. У папы Ильнура длинные руки.

— Запомню, — кивнул я.

— И еще… — Она замялась. — Спасибо, что поверил мне тогда. Про покушения. Все думали, что я сумасшедшая. А ты поверил.

— Я врач. И верю фактам, а не мнениям.

Лейла улыбнулась — впервые за весь разговор по-настоящему, без натянутости.

Я вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Раздался тихий щелчок, и Лейла осталась с той стороны.

Обратный путь к лифту занял пару минут, но мне пришлось пройти через административное крыло — указатели вели именно туда.

Сначала я услышал смех. Потом увидел группу людей в белых халатах — человек семь или восемь. Они стояли полукругом возле стенда с публикациями клиники, жали друг другу руки, хлопали кого-то по плечу.

В центре внимания был толстяк с блеющим тенором, который что-то рассказывал, размахивая руками. Рядом с ним маячил лысоватый тип с масляной улыбкой, кивавший на каждое слово.

Михайленко. И Лысоткин.

Я замедлил шаг.

— … блестящая работа, коллеги! — донеслось до меня. — Первый квартиль, это же Scopus!

— Революционный подход к нейровизуализации, — поддакнул другой. — Роман Александрович, как вам удалось?

— Годы работы. — Михайленко скромно развел руками, и его щеки затряслись от удовольствия. — Годы кропотливого труда.

Кто-то из молодых врачей держал в руках распечатку. Я разглядел глянцевую обложку журнала и название статьи, удивительно схожее с задуманным мной для публикации. Статьи, написанной на базе моих данных и методики, которую я разрабатывал пятнадцать лет. Базы наблюдений, которую собирал по крупицам, анализируя сотни случаев.

Труд всей моей жизни!

Михайленко сиял, принимая поздравления. Лысоткин стоял рядом, изображая скромность, хотя глаза у него блестели от жадного удовольствия. Эти двое выкрали флешку из моего кабинета, обнулили домашний компьютер и теперь купались в лучах чужой славы. Моей славы.

Меня передернуло, руки сами собой сжались в кулаки, челюсти самопроизвольно стиснулись…

…но я сдержался. Да, я мог бы сейчас подойти к бывшим коллегам, встать перед ними и сказать: «Это мои данные. Моя методика. Вы воры».

Но что дальше? Казанский Серега — никто в этой сфере. Да и вообще никто. У него (у меня) никаких доказательств, да и флэшка, которую я скопировал в прошлый приезд, содержала только часть материалов. Мое слово против их статьи в рецензируемом журнале первого квартиля против их должностей и связей? Они бы посмотрели на меня как на сумасшедшего в лучшем случае, а в худшем вызвали бы охрану. И были бы в своем праве.

Михайленко поднял голову, скользнул по мне взглядом — и посмотрел как на пустое место. Для него я на самом деле был никем. Случайным посетителем в коридоре.

Я развернулся и пошел к выходу, еле сдерживая ярость.

Ничего. Я подожду. Статья с Марусей для «Вопросов нейрохирургии» — это только начало. У меня есть данные, голова на плечах и время. А у воров рано или поздно земля начнет гореть под ногами.

Я все запомнил.

Холодный воздух ударил в пылающее лицо, когда я вышел на улицу. После уютного тепла клиники ноябрьский вечер показался особенно промозглым. Я отошел в сторону от входа, достал телефон и набрал номер. Мне повезло, я сразу попал на нужного человека.

— Владимир? Это Епиходов. Сергей. Из метро.

— Помню. Слушаю.

— Лейла Хусаинова. Клиника Ройтберга, палата триста двенадцать. Можете присмотреть?

— Есть проблема?

— Была. Жених. Сейчас вроде решилось, но подстраховка не помешает. Потому что есть те, кому она мешает. Недоброжелатели.

— Имена?

— Знаю троих: Руслан Ахметов, Соломон Рубинштейн. И Амир Хусаинов, сводный брат.

— Понял. Возьму на контроль.

Он отключился не прощаясь.

Я убрал телефон и пошел к метро. Всю дорогу до хостела смотрел в черное стекло вагона, не видя ничего — перед глазами стояло сытое лицо Михайленко и дрожащие губы Лейлы после пощечины…

Носик ждала меня в номере. Она сидела на кровати, закутавшись в плед, и при моем появлении вскочила.

— Где ты был? Я звонила, писала, а ты не отвечал! Уже думала в полицию идти!

Удивительно, но все это была сказано без претензий. Носик искренне переживала.

— Извини, Марин. Нарисовалось срочное дело, а потом я даже не брал в руки телефон.