Он собрал свою банку, поблагодарил Любу, пошёл к двери и на выходе поймал мой взгляд. Кивнул он едва заметно, одним подбородком.
В коридоре зазвонил телефон. Люба вышла и вернулась через полминуты.
— В два записались, — сказала она. — Я ответила, что в два тридцать пусть приходят.
Гадицкий сложил таблицу и убрал её в папку.
— Спасибо. М-можно начинать со следующего пациента?
— Да, — ответил я.
Чемодан он раскрыл на полу у стойки.
Внутри лежал прибор его собственной сборки, коробка размером с обувную, экран на шарнире, моток проводов и датчик на гибкой ножке. Половина корпуса была из фанеры, и в двух местах фанера была прихвачена изолентой.
— Он т-точный, — сказал Гадицкий, поймав мой взгляд. — Он просто некрасивый.
— Я не про красоту. Питание от розетки?
— От розетки.
Дальше пошёл рабочий режим.
Смолина принимала в первой смотровой, я во второй, Денисов сидел у стойки с бланками. Согласие на анонимное участие в исследовании, галочка, подпись, дата. Люба объясняла каждому владельцу, что это бесплатно и идёт на пользу науке, отказался за всё время один человек, да и тот через время передумал.
Гадицкий работал челноком.
Спаниель с гастритом у Смолиной, тридцать секунд, «спасибо, извините». Кот с лишаём у меня, столько же. Йорк на прививку, и снова полминуты. Он входил, ставил датчик, смотрел на экран, записывал в папку и выходил, и ни разу никого не задержал.
Хозяйка кота стояла рядом и спрашивала, надолго ли это, Гадицкий уже собирался уходить, когда Ксюша сняла кота со стола и сунула ему в руки.
— Подержите, а я лоток вынесу, — бросила она.
Он взял.
Кот у него на руках устроился сразу, и Гадицкий, придерживая его под грудь, повернулся к хозяйке.
— Это называется одноствольный контур. У вашего кота эфирная магистраль одна, поэтому лишай ушёл вглубь и держится дольше обычного. Мазь будет работать медленнее, чем вам обещали, недели три. Это нормально, не пугайтесь и не бросайте на середине.
Заикания не было ни на одном слове.
Хозяйка забрала кота.
— Д-до с-свидания.
Ксюша прошла мимо меня с лотком и посмотрела на меня так, будто мы только что вместе что-то выиграли.
На четвёртом пациенте Смолина перестала на него коситься. Он никому не мешал, работал быстро, ничего не трогал без спроса и один раз придержал дверь, когда она выходила с переноской.
В окно между пациентами я вышел в коридор с кофе.
Саня подпирал стену со шваброй.
— Мих, — сказал он вполголоса. — Очкарик вроде нормальный.
— Нормальный, — согласился я.
— Я думал, он нос совать будет. По углам ходить, вопросы задавать с подвохом. А он в приборчик свой пялится и по сторонам вообще не смотрит.
— Он учёный. Ему нужна статистика, а не наши секреты.
— Считай, пронесло.
— Считай, — сказал я. — Главное, чтобы бык не проснулся раньше времени.
Я посмотрел на часы.
Без четверти два. Уснул он в половине двенадцатого, встанет ближе к четырём, перевозчики приедут в пять. Два часа с четвертью запаса, и за эти два часа Гадицкий должен закончить и уехать.
Из лаборатории поднялся Петрович с распечаткой в руке.
— Ну чё, — прогудел он на весь коридор. — Где этот инквизитор от Дронова?
— В первой.
— Зря боялись, получается? — хмыкнул Петрович. — Парень-то безобидный. Я таких в НИИ десятками видел, у них дальше своей темы ничего в голове нет. Ты ему хоть пожар в коридоре устрой, он спросит, какая температура.
— Похоже на то.
У стойки лежал Пуховик.
Лежал он поперёк провода, идущего от прибора к розетке, всем весом, морду держал на лапах с видом зверя, который занял это место первым.
Мимо пронеслась Ксюша с лотком.
— Михаил Алексеевич, там следующий! — крикнула она.
Из первой смотровой выглянул Гадицкий.
Лицо у него было белое.
— М-михаил А-алексеевич, — выдавил Гадицкий. — В-вам надо это увидеть. Т-там аномалия.
Прибор он держал на руках, прижав к животу, провод волочился за ним по полу вместе с выдернутой вилкой.
Чемодан остался у стойки.
Пуховик лежал на проводе всем весом, и, когда Гадицкий рванул ручку, чемодан не сдвинулся ни на сантиметр. Возиться с барсом он не решился. Он выдернул вилку из розетки и понёс коробку в руках.
Я пошёл за ним.
В первой смотровой на столе лежал эфирный хорёк.
Тёмный, с рыжим подпалом на груди, взрослый, килограмма полтора. Дышал он часто и передними лапами перебирал по клеёнке, а задние у него лежали так, как лежат ноги, которых зверь не чувствует.
Хозяин стоял у окна с телефоном в руке. Лет двадцати пяти, в дорогой куртке, которую он не стал снимать, и по лицу его было понятно, что его тут задерживают.
— Вколите ему обезболивающее, и всё, — потребовал он. — Мне ехать надо.
Смолина стояла у стола, и в руке у неё был закрытый шприц.
— Докладываю, — сказала она. — Поступил двадцать минут назад. По картине защемление в поясничном отделе, травма от прыжка, я собиралась ставить релаксант и вести на снимок.
— Собирались.
— Да, — сказала Смолина. — Рефлексы не те. При защемлении на этом уровне коленный должен быть повышен, а он у меня совсем выпадает, хвост при этом живой. Картина не сходится, я шла за вами.
Шприц она положила на столик, отдельно, подальше от края.
Гадицкий поставил прибор на подоконник и развернул экран ко мне.
[Вид: эфирный хорёк |
Класс: Пет |
Ядро: Уровень 2 |
Сила 14 / Ловкость 61 / Живучесть 22 / Энергия 9 |
Состояние: критическое]
— Смотрите. Магистраль не разорвана.
На экране шла кривая, в середине она заворачивалась сама в себя и замыкалась.
— Она в-втянулась внутрь себя, — сказал Гадицкий. — Кольцо. Эфир идёт по кругу и не выходит наружу, он жжёт изнутри всё, что вокруг. Отсюда лапы.
— Долго он так может?
— Часа два, — сказал он. — Дальше кольцо сожмётся само.
Заикание у него полностью пропало.
— И ещё, — сказал Гадицкий, повернувшись к Смолиной. — Релаксант ему давать нельзя. Мышцы держат кольцо снаружи, они единственное, что мешает ему затянуться. Расслабите мышцы, оно за минуту схлопнется.
Смолина посмотрела на шприц.
Она отсчитывала назад собственные шаги и уже поняла, на каком именно остановилась.
Я положил руки на хорька. Ядро шло в два ритма. Первый был частый и слабый, каким ему и полагалось быть при болевом шоке. Второй лежал поверх него и запаздывал на долю, и без экрана я принял бы его за аритмию, поставил обезболивающее и потерял зверя за час.
— Сходится. То, что я слышу руками, сходится с тем, что показывает ваш прибор. Второй ритм это ваше кольцо.
Я убрал руки.
— Вениамин Сергеевич, — сказал я. — Вы только что спасли ему жизнь.
Он поправил очки.
В дверях стоял Саня.
— Барс чемодан ему не отдал, — сказал он тихо. — Я думал, очкарик разозлится, а он вилку выдернул и побежал.
— И правильно сделал, — кивнул я.
— Екатерина Андреевна, релаксант отменить, — распорядился я. — Шприц вылить. Готовьте операционную, наркоз ингаляционный, зовите Ксюшу.
— Поняла, — сказала Смолина и вышла.
Я повернулся к хозяину.
— Что он делал перед тем, как упал?
— Ничего, — буркнул тот. — Играл.
— Играл во что?
Хозяин посмотрел в телефон, перевёл глаза на хорька и уставился в окно.
— Мы ролик снимали, — сказал он. — Он у меня через кольца прыгает, я их сам ставлю, они дешёвые. Красиво выходит, у меня на этом канал держится.
— Сколько дублей?
— Ну десять, — сказал хозяин. — Девять он нормально прошёл. На десятом прыгнул, приземлился и не встал.
За дверью Люба говорила кому-то, что доктор занят и приём сдвигается.
— Ему нужна операция, — сказал я. — Сейчас, а не завтра. Вскрываем эфирный канал и распускаем руками узел. Полтора часа под наркозом и трое суток стационара.
— Сколько?
