Знахарь IV (СИ) - Шимуро Павел

За стеной, в ста метрах от частокола, двадцать четыре фигуры стояли неподвижно, повернувшись к деревне. Их губы растянуты в улыбках, и их чёрные глаза смотрели не на стены, не на вышки, не на людей — они смотрели на меня, и я знал это, потому что чувствовал их взгляд через подошвы ботинок.

Ребят, очень сильно не хватает ваших лайков, прошу вашей поддержки!

Глава 6

Восемнадцать стеблей серебристой травы лежали на столе Наро, и от них шёл жар, который я чувствовал ладонями, ведь каналы, расширенные контактом с Жилой, превратили мои руки в термометры. Каждый стебель отдавал тихое, ровное тепло, и в этом тепле была сконцентрирована энергия аномалии, которая питала траву месяцами.

Я развернул тряпицу и начал сортировать. Стебли толще мизинца в первую кучку, для основной мацерации. Тонкие, с обилием мелких листочков во вторую, для экспресс-экстракта. Сок на срезах уже подсох серебристой коркой, и запах стоял такой, что у Горта, сидевшего в углу над банкой с пиявками, слезились глаза.

— Лекарь, а чё они так воняют-то? — он шмыгнул носом, не отрываясь от работы. — В прошлый раз так не было.

— В прошлый раз трава была слабее. Жила усилилась, значит, и трава впитала больше. Считай, что запах — это концентрация. Чем сильнее пахнет, тем лучше работает.

— А-а-а, — протянул он с видом человека, который запоминает не объяснение, а вывод. — Значит, ежели не воняет, то дрянь?

— Примерно, да.

Горт кивнул и вернулся к своим пиявкам, прижимая мембрану из оленьей шкуры к горлышку банки. Он работал молча, сосредоточенно, и его пальцы, огрубевшие от топора и лопаты, двигались с аккуратностью, которой я не ожидал от него месяц назад. Пиявка присасывалась к мембране, выделяла секрет, Горт ждал положенные тридцать счётов, снимал её, переносил в чистую воду, подставлял следующую.

Третья пиявка не присосалась. Горт подержал её над мембраной, повернул, попробовал снова. Тело обмякло, провисая между пальцами, как мокрая верёвка.

— Сдохла, — сказал он тихо и отложил в сторону, на тряпку, где уже лежали две такие же.

Я посмотрел на банку. Из девятнадцати пиявок, оставшихся после вчерашнего доения, три были мертвы, а ещё четыре вяло шевелились на дне, не реагируя на тепло мембраны.

— Сколько рабочих? — спросил я, хотя уже знал ответ.

Горт пересчитал, тыкая пальцем в каждую.

— Двенадцать шевелятся. Из них, — он наклонился ближе, — четыре тощие — может, и не дадут ничего. Восемь нормальных.

— Доишь восемь. Тощих не трогай, пусть отъедаются.

— На чём? Мяса-то нету свежего. Они ж кровь жрут, а не траву.

Он прав. Пиявкам нужна кровь, а свежей у нас не было, ибо последнего оленя забили на приманку для Трёхпалой, а дичь из леса перестала приходить к водопою, когда вода начала отдавать железом.

— Свою дам, — сказал я. — Полпальца надрезать, в банку опустить — пусть кормятся.

Горт поднял голову и посмотрел на меня так, как смотрят люди, когда слышат что-то одновременно разумное и безумное.

— Лекарь, тебе ж самому крови-то не хватает. Сердце и так…

— Сердце и так работает лучше, чем вчера. Полпальца — это капля. Пиявки выживут, а без них через три дня мне нечем будет лечить жёлтых.

Он помолчал, потом кивнул и вернулся к работе. Через час на столе стояли одиннадцать склянок гирудина — на три меньше, чем вчера. Ресурс таял, как лёд на жаровне.

Я нарезал стебли серебристой травы на кусочки длиной в фалангу и выложил первый слой на дно горшка, поверх оленьего жира, который Горт растопил ещё до рассвета. Жир был жидким, прозрачным, с лёгкой желтизной, и когда кусочки стеблей легли на его поверхность, они зашипели. Серебристый сок, выходивший из срезов, вступил в реакцию с жиром, и на поверхности поплыли мутные разводы.

Температура критична. Слишком горячо — разрушатся активные соединения, слишком холодно — жир не возьмёт в себя действующее вещество. Шестьдесят-семьдесят градусов — идеальное окно. В прошлый раз я определял его, опуская палец на секунду. Сейчас мне не нужно окунать палец. Я поднёс ладонь к горшку на расстояние ладони и почувствовал тепло так отчётливо, будто кто-то нарисовал мне на коже температурную карту.

Передвинул горшок на полпальца правее, выравнивая нагрев. Жир мутнел, обогащаясь серебристым экстрактом, и запах стал таким плотным, что дышать приходилось через тряпку, повязанную на лицо.

Через стену, из-за частокола, доносился стук топоров. Бран командовал своими бригадами, и его голос пробивался сквозь брёвна, как через бумагу.

— Левее, левее бери! Да не туда, бестолочь, левее, говорю! Вон, видишь бревно гнилое? Рядом с ним копай, там земля мягше!

Ответ был неразборчивым. Голоса зелёных, мобилизованных вчера, сливались в ровный рабочий гул. Лопаты скрежетали по камню. Кто-то ругался, кто-то кашлял. Бран рыл ров перед южным участком частокола, самым слабым местом, где стена подпиралась свежими стволами и держалась скорее на удаче, чем на инженерном расчёте.

Горт убрал мёртвых пиявок и стал мыть банки. Его движения были уверенными, почти механическими, ведь он знал последовательность, знал, зачем каждый шаг, и делал это без моих подсказок.

В дверь постучали. Точнее, в дверной косяк ударили кулаком, так как в деревне это считалось стуком.

— Лекарь! — голос собирателя — молодого парня из зелёных, чьё имя я так и не запомнил. — Принесли, чё просил!

Я кивнул Горту и вышел. На крыльце стояли двое с мешками через плечо, красные от пота. Они шмякнули мешки на землю, и из горловин посыпалось: связки ивовой коры, комья белого мха, серые угольные чурбаны, горсть глинистых камней.

— Вот, — парень вытер лоб. — Коры набрали у ручья, мха с северной стороны, уголь Бран дал из своих запасов. И ещё…

Он полез в мешок и вытащил три ветки длиной с локоть. Я взял одну и повернул к свету.

Листья были плотные, восковые, тёмно-зелёные с отчётливыми красноватыми прожилками, которые расходились от центральной жилки, как русла рек на карте. Я надломил лист. Из среза выделился густой, тягучий сок цвета тёмного янтаря, и его было много.

Запах ударил в нос. Горечь, плотная и глубокая, и под ней что-то смолистое, почти хвойное, но с металлической ноткой, которой у хвои быть не должно.

— Где нашли? — спросил я, не отрывая взгляда от ветки.

— У восточного склона, где камни жёлтые. Она прям из трещины росла, между корней. Три куста, вот, по ветке срезали.

Я покатал каплю между пальцами. Сок не сох на воздухе, а оставался липким, густым. Поднёс к носу и горечь усилилась, и под ней проступило ещё что-то терпкое, дубильное, как крепкий чай, заваренный втрое.

Ни в записях Наро, ни в моей памяти ничего подобного не всплывало. Это новое растение — не серебристая трава, не ива, не тысячелистник. Что-то, выросшее на границе здоровой и больной зоны, в трещине между камнями, куда проникали и здоровые, и отравленные корни.

— Горт, — позвал я. — Черепок чистый.

Он принёс. Я обмакнул палочку в сок и написал угловатыми знаками Наро, которые освоил за последние недели: «Красножильник. Восточный склон, жёлтые камни. Сок янтарный, густой, не сохнет. Горечь + смола + металл. Свойства неизвестны. Тест: капля на ослабленный мох, наблюдать 12 часов».

Отложил ветки на отдельную полку, подальше от основного сырья. В алхимии неизвестное вещество — это не подарок, а мина, и пока я не пойму, что оно делает, оно останется в карантине.

Вернулся к горшку. Мацерация шла ровно: жир вобрал первую партию серебра, поверхность мутнела, и температура держалась стабильно.

Через полчаса за стеной послышались шаги — не рабочая возня, а одинокая поступь, тяжёлая, медленная. Потом стук по бревну три раза, и голос Кирены:

— Лекарь, ты тут?

Я подошёл к щели в стене. Кирена стояла снаружи, по эту сторону, с куском вяленого мяса в руках.

— Для красных, — сказала она. — Последний кусок. Больше нету.