Тебя никто не пощадит (СИ) - Мистеру Майарана

Я смотрела на неё и молчала. Что-то в её интонации было странным, неуловимо фальшивым, будто она произносила заученный текст и одновременно вкладывала в каждое слово что-то ещё, какой-то дополнительный вес, который должен был придавить, пригнуть, заставить кивнуть и согласиться.

— Тебе совершенно незачем ездить в город, — произнесла Виллария, и её светлые глаза чуть сузились, сфокусировавшись на мне с давящей концентрацией, от которой у меня в детстве мутнело в голове. — Ты устала, Элея. Тебе лучше остаться дома. Тебе лучше слушать меня.

И тогда я поняла.

Она пыталась воздействовать на меня. Тем самым способом, который в прошлой жизни превращал меня в безвольную куклу, послушно подписывающую документы на передачу собственности.

Внушение. Слабый дар, который Виллария компенсировала терпением, хитростью и отварами, притупляющими волю жертвы. Я вспомнила, как в прошлой жизни перед каждым важным разговором мне становилось странно легко в голове, будто мысли замедлялись и покрывались ватной плёнкой. Как я соглашалась с вещами, которые в здравом рассудке никогда бы не приняла. Как после таких разговоров часами сидела в прострации, силясь вспомнить, что именно сказала и почему.

Только отвар. Без него её дар был слишком слаб для взрослого человека.

Я усмехнулась. Коротко, одним уголком рта.

— Да, матушка, я, пожалуй, займусь вышивкой, — произнесла я ровным, совершенно спокойным тоном. — Но чуть позже. Сегодня у меня дела в городе.

Виллария замерла. Её улыбка застыла на лице, как маска, под которой что-то тяжело и медленно ворочалось. Она ждала другой реакции. Остекленевшего взгляда, вялого кивка, послушного «да, матушка, конечно». А получила ясные глаза и усмешку.

— Элея, — повторила она, и нажим в её голосе стал отчётливее, грубее, будто она увеличивала давление на заевший рычаг. — Ты меня слышишь? Тебе лучше остаться дома.

— Я вас прекрасно слышу, — ответила я и вернулась к записям. — Дверь, пожалуйста, прикройте за собой.

Секунда тишины. Две. Потом Виллария поднялась с кровати. Движение было резким, лишённым её обычной плавности, и когда она выходила из комнаты, я заметила, что её лицо побелело до синевы, будто вся кровь разом ушла куда-то внутрь.

За дверью послышался её голос, сдавленный, яростный, обращённый к кому-то в коридоре.

— Она выпила чай?

Голос Азуры, глухой и бесцветный:

— Должна была, госпожа. Я всё сделала, как вы…

— Значит, плохо сделала! — Виллария прошипела это так, что слова просочились сквозь дверь, как яд сквозь щели. Потом её шаги быстро удалились по коридору.

Я сидела за столом и смотрела на свои руки.

Значит, в чае что-то было. Отвар. Тот самый, без которого слабый дар Вилларии бесполезен.

Через минуту я вызвала Лирру.

— Приготовь мне дорожное платье. Мы едем к моему деду.

В экипаже, когда поместье скрылось за холмом, Лирра заговорила. Негромко, глядя в окно, будто просто думала вслух.

— Леди Элея, мне нужно вам кое-что рассказать. Про сегодняшнее утро.

— Слушаю.

— Когда я готовила ваш чай на кухне, Азура подошла ко мне. Спросила, где кухарка держит мёд. Я повернулась показать, и на секунду отвернулась от чашки. Всего на секунду. Но когда обернулась, Азура уже стояла в другом конце кухни, будто там и была всё время.

Лирра повернулась ко мне.

— Мне это показалось странным. Я вылила тот чай и заварила новый. Из своих рук, как вы просили.

Всё сошлось. Азура подмешала отвар в чай, но Лирра вылила. Виллария пришла ко мне, рассчитывая, что зелье уже действует и её внушение сработает как обычно. А вместо этого получила усмешку и от ворот поворот.

— Лирра, — сказала я тихо. — Ты, возможно, только что спасла мне голову. В прямом смысле этого слова.

Лирра молча кивнула. На её широком, спокойном лице ничего не отразилось, но я заметила, как её плечи чуть расправились.

Дальше мы ехали молча, и я смотрела на проплывающие за окном поля, прокручивая в голове то, что предстояло.

Деда я последний раз видела восемь лет назад. Мне было десять. Мама только что умерла, и Виллария отрезала от меня всех, кто мог хоть немного поддержать.

Письма от деда перехватывались. Мои ответы диктовались мачехой. Постепенно, по капле, мне внушили, что Диваль Клэйборн, легендарный генерал, герой трёх войн, потомок великого графского рода, мой дед, просто обо мне забыл. Что я ему безразлична. Что он устал от обязательств и предпочёл покой на своих угодьях общению с нелюбимой внучкой.

И я поверила. Потому что мне было десять, потому что мама умерла, и потому что Виллария умела быть убедительной, особенно когда её слова проникали в голову, приправленные силой внушения.

Сейчас мне восемнадцать, и я знала правду. Но от этого знания легче почему-то совершенно не становилось. Потому что знание означало, что восемь лет молчания лежали целиком на моей совести.

Дед, возможно, писал мне. Ждал. Искал встречи. А я отвечала ему холодными записками, и с каждым годом расстояние между нами росло, пока однажды он, наверное, просто не перестал пытаться.

— Леди Элея, — тихо позвала Лирра. — Мы подъезжаем.

Я выглянула в окно. Поместье Клэйборнов открылось за поворотом: большой каменный дом с широким фасадом, увитым плющом, ухоженные сады, конюшни, плац для тренировок. Всё было точно таким, каким я помнила, только плющ стал гуще, а каменная ограда потемнела от времени.

У ворот экипаж встретил пожилой слуга в строгой ливрее. Он оглядел меня, и по его лицу пробежала тень узнавания.

— Леди…

— Элея Дэбрандэ. Внучка генерала Клэйборна. Я хотела бы видеть деда, если он принимает.

Слуга помедлил. Бросил быстрый взгляд на экипаж с гербом Дэбрандэ, на Лирру за моей спиной, потом снова на меня. Кивнул и ушёл в дом. Через несколько минут вернулся.

— Генерал примет вас в гостиной, леди Элея. Прошу.

Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах. Ладони были мокрыми, и я вытерла их о юбку, прежде чем переступить порог.

Гостиная оказалась просторной, но обжитой, без вычурности. Тяжёлая мебель тёмного дерева, камин с потрескивающими поленьями, на стенах военные карты в рамках и несколько портретов. Бабушка Селия смотрела на меня с одного из них, молодая, с теми же белыми волосами и голубыми глазами, которые я видела в зеркале каждое утро.

Дед стоял у камина. Спиной ко мне, опираясь рукой о каминную полку.

Диваль Клэйборн. Даже со спины он выглядел так, как я его помнила: высокий, широкоплечий, с военной выправкой, которую ни возраст, ни отставка выбить просто были не способны. Седые, коротко стриженные волосы, мощная шея, прямая спина. Ему было за шестьдесят, но он всё ещё казался человеком, способным согнуть подкову голыми руками.

Он повернулся.

Его лицо было загорелым, обветренным, изборождённым глубокими морщинами, в которых угадывались годы степного солнца и военных походов. Тяжёлая, квадратная челюсть. Густые седые брови, из-под которых смотрели серо-голубые глаза, холодные, настороженные и абсолютно непроницаемые.

Он рассматривал меня молча. Долго. Будто я была незнакомкой, пришедшей без приглашения. Словно прикидывая, чего от меня ждать. На его лице не отразилось ни радости, ни тепла, ни даже раздражения.

— Элея, — произнёс он наконец. Его голос был глубоким и хрипловатым. — Давно ты здесь не появлялась.

— Давно, — ответила я, и мой голос предательски дрогнул на последнем слове.

— Восемь лет, — сказал он ровно. — Садись.

Я села в кресло напротив камина. Он остался стоять, скрестив руки на груди, и смотрел на меня сверху вниз. Между нами лежали два метра ковра и восемь лет молчания, и ни то, ни другое преодолеть было просто невозможно.

Я открыла рот, чтобы начать заранее подготовленную речь, спокойную, взвешенную, с правильными словами в правильном порядке. Про Вилларию. Про перехваченные письма. Про то, как мне внушали, что он обо мне забыл.

Вместо этого у меня задрожали губы.